Илья Петров – Теория тяготения (страница 1)

Илья Петров

Теория тяготения

История эта случилась прошлым летом, на фоне июльского зноя и назойливых мыслей о том, что замена отпуска на командировку, пускай и по направлению тёплой стрелки компаса, не является вполне эквивалентной. И началась она в тот момент, когда группа преподавателей МГУ была торжественно озаглавлена Выездной приемной комиссией, обнадежена маячащей на горизонте оплатой командировочных расходов и усажена в разболтанный купированный вагон не по годам скорого поезда Москва-Адлер. Миссия наша состояла в поиске среди свежеиспеченных выпускников школ российского юга вострооких самородных талантов (да и просто добросовестных отличников) и организации для них вступительных экзаменов с перспективой зачисления в родную alma mater. Тем самым мы значительно сокращали дистанцию, которую надо было преодолеть Ломоносовым нового образца, чернобровым, смуглым и поджарым: для них финишная ленточка была перенесена с Воробьевых гор на Ставропольскую улицу Краснодара, где расположен Кубанский государственный университет, ректор которого обещал оказать нам всяческую поддержку. Не уверен, что акция эта была чисто гуманитарной – возможно, руководство МГУ просто-напросто опасалось, что кто-то из юных гениев все-таки сумеет добраться до Москвы без нашей помощи и, упаси господь, обоснует там что-то, способное впоследствии создать конкуренцию детищу великого архангелогородца. Этого допустить мы никак не могли, даже в самом неопределенном будущем.

Команда наша насчитывала, дай бог памяти, человек двенадцать, и имелись в ней посланники почти всех факультетов, а я, единственный среди них историк, был назначен председателем, то ли на правах старшего, то ли для того чтобы, в случае чего, было кому приструнить математиков, вечно норовящих срезать будущих светил психологии и химии каким-нибудь разлапистым, неуклюже переваливающимся на вторую строчку уравнением. Надо сказать, что в демократически устроенных организациях подобное назначение никакой радости не приносит: вместо предполагаемого в таких случаях пиетета или, на худой конец, обыкновенной лояльности, самое лучшее, что могут тебе продемонстрировать твои временные «подчиненные» – это умеренно едкая ирония. Ибо чинопочитание для потомственного интеллигента – грех, по своей тяжести близкий к сотворению кумира. Но я – стреляный воробей, в подобных ситуациях бывал не раз, поэтому когда минут за десять до Рязани в мое купе вломились трое «посланников народа» с нарочито-елейным «Александр Юрич! Признайтесь – вы, наверное, в ректорате подписку давали? И поэтому не будете, так ведь?», я лишь усмехнулся и, погрозив потенциальным дебоширам пальцем, полез в сумку за давно поджидавшей своего часа «Гжелкой». Ведь авторитет на Руси зарабатывается не росчерком пера на приказе, а суровой мужской работой. То есть способностью много пить, мало закусывать, травить сногсшибательные байки и встречать утро нового дня, непринужденно вальсируя с самой очаровательной дамой и аккуратно переступая через тела менее искусных работников.

Впрочем, очаровательных дам в нашей компании, к сожалению, не оказалось, потому повестка дня вышла несколько урезанной. Но это не помешало коллективу наполнить смыслом утомительные осцилляции в душном июльском вагоне, а мне – познакомиться с оным. В смысле – с коллективом. Хотя и с вагоном тоже, поскольку застолье происходило во всех трех купе, которые занимала наша не в меру веселая приемная комиссия, правда сложно сказать – последовательно или одновременно. Слава богу, поезд прибывал в пункт назначения днём, поэтому нам удалось, с одной стороны, выспаться, а с другой – не начать по новой. Ибо неловко мне всегда бывает за вываливающихся из пьяного вагона профессоров и доцентов. Неорганично они как-то при этом смотрятся: не то галстук лишний, не то синяка под глазом не хватает.

День приезда (в строгом соответствии с народной мудростью, это был понедельник) мы посвятили обустройству на новом месте. А со вторника уже начались первые экзамены, в режиме нон-стоп – до самой субботы. Для тех, кто знаком с этой процедурой исключительно с позиции несчастного экзаменуемого, могу сообщить, что и по другую сторону баррикад по окончании сражения, независимо от его исхода, царит упадок сил и эмоциональная опустошенность. Все же для нормального человека, не отягощенного манией величия или иными клиническими синдромами, роль судьи, непосредственно влияющего на судьбы несмышленых подростков, отчаянно непроста. И требует чего-нибудь «беленького» за вредность.

Однако энергетическая подпитка истощенной судьбоносными решениями нервной системы становилась возможной лишь в самом вечеру, значительно позже очерченных КЗОТ-ом семнадцати-ноль-ноль – ведь после окончания экзаменов еще надо было проверить все сегодняшние работы и подготовить билеты на завтра. И только когда последний конверт с листочками, пахнущими свежим ксероксным озоном, отправлялся в огромный коричневый сейф и по-тюремному лязгал его могучий механизм, мы, наконец, выдвигались в «Риони», грузинский ресторанчик подвального типа, расположенный как раз между университетом и гостиницей.

Назвать наш убогий приют европейским словом «отель» язык не поворачивается: это была самая настоящая совковая ведомственная гостиница, причем принадлежащая ведомству не самому богатому – образовательному. А звездочки этому заведению можно было бы вручать исключительно для демонстрации количества постояльцев, хрупкое здоровье которых было необратимо подорвано категорической неортопедичностью провисших до пола матрасов, летней духотой, зимними сквозняками и всесезонными перебоями с горячим водоснабжением, подобно тому, как разукрашивали фюзеляжи истребителей в Великую Отечественную.

Зато грузинский подвальчик нам сразу приглянулся поразительной аутентичностью кухни и ненавязчивым демократизмом интерьера. На стенах, обшитых мореным деревом, как и полагается, были развешаны образцы национального холодного оружия и питейных приборов (наш уважаемый филолог, Михаил Леонтьич, утверждал, что во множественном числе их следует называть «рóги», но мое внутреннее ощущение фонетической эстетики почему-то протестует). Примечательно, что эти элементы декора не свисали со стен гроздьями переспелого винограда – их количество было очень точно подобрано, так, чтобы периферическое зрение непрерывно нащупывало мягкий кавказский колорит, но при этом непосредственно перед глазами не маячило более двух атрибутов оного.

Столы там тоже были деревянные, в тон стенам, но несколько светлее, а вместо стульев были широкие лавки. Эта обстановка остро напомнила мне кафе, в котором начинающему студиозусу Сашке доводилось сиживать с тогда еще молодыми родителями во время нашей поездки в Тбилиси. Отца пригласили туда открывать всесоюзную конференцию по абдоминальной хирургии, и он решил, что и нам с мамой будет интересно побывать в Грузии.

Само собой, любое ностальгическое чувство, а пуще всего то, которое приходит из юности, наделяет предмет, с которым оно связано, волшебными свойствами, наполняет его особым нематериальным светом. Поэтому в уютном зальчике краснодарского «Риони» мне иногда, буквально на какое-то мгновение, удавалось ощутить предельную1 полноту восприятия мира – мое локальное «я» ручьем расплавленного стекла растекалось вспять, размягчая и прихватывая с собой осколки «я» прошлых, позабытых, но, оказывается, не утраченных. При этом все пять моих чувств стандартного Homo sapiens-а соединялись в некое единое мега-чувство, больше всего похожее на осязание, за исключением того, что роль рецептора выполняют отнюдь не подушечки пальцев, а нечто более первозданное. Не сказал бы, что это вечно ускользающее чувство позволяло мне «проникать в суть вещей» или постигать какие-то неведомые доселе истины, но для человека, умеющего смаковать оттенки собственных эмоций, оно подобно обжигающему глотку кьянти из стакана, в котором сто лет не водилось ничего, кроме бледной молдавской кислятины. И еще мне кажется, что оно каким-то таинственным образом связано с обеими кардинальными (надеюсь – не терминальными) точками человеческой жизни, называемыми рождением и смертью…

Впрочем, все мои замечательные персональные ощущения не имели бы для компании большого значения, если бы в «Риони» не кормили вкусно и действительно по-грузински. В наши дни псевдо-кавказская кухня настолько растиражирована по миру, что человек, который познакомился с ней, не выбираясь за пределы Садового кольца, может приобрести достойную всяческого сожаления уверенность, что ачма готовится из макарон, хинкали – это генетически модифицированные пельмени, а ткемали – разновидность острого кетчупа. Кстати, именно этим соусом я обычно проверяю поваров на истинную причастность к гордому кавказскому племени. И когда черноглазая Софико принесла плошку с ткемали, достаточно было оценить буро-зеленый оттенок ее содержимого и вкусить кисло-сладкий аромат знаменитой грузинской сливы, чтобы остаться в ресторане на весь вечер и заходить туда еще не раз. Тем более, что и цены там были вполне умеренные, а по меркам лоснящейся Москвы – и вовсе благотворительные. Особенно если не злоупотреблять двадцатидолларовым «Ахашени», разлитым где-то неподалеку предприимчивыми кубанскими виноделами, а ограничиться традиционным русским комплектом «Деньги не на ветер». Конечно, и полнота вкусовых ощущений, и общая эстетика застолья при этом несколько страдают, зато коммуникационные мостики между его участниками возникают со скоростью самонадувных понтонных переправ.