Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 53)

— Разогреть?

— Да. Спасибо.

— Еще что-нибудь?

— Сколько стоит кофе?

— Пятьдесят рублей.

— Не нужно, спасибо.

— Садитесь. Я принесу, — сказала она.

Ян оставил на стуле пенку и спальник и зашел в туалет. Над раковиной было мутное зеркало. Из него на Яна смотрел человек, которого он не узнавал. Грязь и пыль расслаивались на коже. Он был весь черный. Борода разрослась и выглядела как гнездо. Ян разделся по пояс. Кости выпирали под сосками и на лице. Он включил кран и, выжав в ладонь лужицу жидкого мыла, натерся им полностью, потом смыл почерневшую пену и сунул голову в раковину. Он не стал вытираться, потому что было нечем.

На столе стояла пластиковая тарелка с дымящимся чебуреком. Сбоку — чашка кофе. Ян посмотрел на кассу, но девушка пропала. Он был один. Он сел, уперся локтями в стол, завернулся лицом в собственные ладони и заплакал. Губы были солеными, и в горле горчило, но внутри была теплая прохлада. Как будто грудь открылась настежь.

Ян съел подсохший безвкусный чебурек и выпил остывший кофе маленькими глотками. Девушка вернулась за кассу и листала что-то в телефоне. Ян подошел к ней и хотел что-то сказать, но чувствовал, что, если произнесет хоть слово, снова разрыдается. Ему не было дела до того, как это выглядело. Он просто не хотел занимать лишнее место в голове человека, который и так подумал о нем больше, чем он того стоил.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

Ян покачал головой и пошел на выход.

Но остановился, прочистил горло и обернулся.

— Извините, — сказал он. — У вас есть ручка?

— Ручка?

Ян кивнул. Девушка исчезла под столешницей и появилась снова.

— Держите.

— Можно я ее заберу?

— Забирайте.

Ян взял ручку и положил ее в карман.

— Спасибо, — сказал он и теперь ушел.

Он спустился по дороге и свернул на обратную сторону холма. Поодаль была деревня, в которой не светилось ни одно окно, а сбоку от Яна снегом замело монумент павшим солдатам, которые, как говорила табличка с одинаковыми фамилиями, были родом отсюда.

Внизу текла река. Все розовело в последнем свете. Ян разрыл снег под дубом и разложил пенку, а потом просто сидел и смотрел. Линии электропередач трещали вдаль. Моргал уличный фонарь на мосту. Вокруг не было ни одного человека. Не было никаких слов. Понятий. Деревья тянулись к заходящему солнцу. Вода булькала на ветру. Камни лежали уже тысячи лет. И тут он. Он был просто еще одним существом, пытающимся удержаться в этом мире. И это ничего не значило. Он не был важен.

меня зовут ян трояновский.

Он использовал обратную сторону блокнотной страницы. Она была пустой, но сам листок выглядел слишком маленьким для того, что он хотел сказать. Ян написал четыре слова почти вплотную друг к другу и остановился. Все теперь казалось не тем. Все слова в самом толстом словаре. Ни одно не значило то, что он действительно ощущал и пытался выразить.

я родился с другой фамилией, фамилией отца, но она мне никогда не нравилась, поэтому я взял фамилию дяди. я не буду называть фамилию отца. это подорвет всю мою жизненную стратегию. я ян трояновский. зачем я это пишу?

Ручка не оставляла пасту. Ян смочил ее кончик языком и расписал на кисти. От мороза сводило пальцы и кололо под кожей.

так получилось, что у меня оказался этот листок, потом я нашел ручку, а больше у меня ничего нет. только жизнь. это страховка. или, как в играх, можно сохраниться перед тем, как пойти куда-то, где ты, скорее всего, умрешь. наверное, я пишу это, чтобы в случае чего я смог вернуться сюда и попробовать снова. я не хочу начинать все сначала. я родился в деревне в республике марий эл. мы переехали в йошкар-олу, потому что папа получил работу на ммз. это была другая страна. другое время. когда не стало ссср, папу сократили, и началась новая жизнь. я любил ее. я крутился в ней. я бил татуировки, и, когда у девушек не было денег, они расплачивались со мной натурой. в то время это было нормально. потом я работал поваром в ресторане при казино в самарской области. уже не помню, как меня туда занесло. один раз я прятался от перестрелки в холодильной камере. когда я вышел наружу, я увидел пулевые отверстия в стене возле плиты. там, где должен был стоять я и готовить стейки. но я не был там, и потому я здесь. еще я продавал лес. ну как, типа, фанеру. я пообещал лес, хотя знал, что завод не работает и взять его неоткуда. но я был уверен, что я что-нибудь придумаю, мне казалось, что я способен на все. клиент был готов заплатить огромные деньги, и я хотел этого — огромных денег. я нашел другой завод, и там работала женщина, которая пошла мне навстречу и за процент сделала так, что я мог отгрузить вагон фанеры из состава, который уже ехал другому покупателю. все было схвачено. но поезд так и не прибыл. за мной приехали двое в костюмах. они зашли в офис и спросили, где меня найти. они были вежливы. я пошел с ними и сел в черный гелик. это было в самаре. мы выехали за город и поехали в лес. я кричал: мужики, вы чего? мужики, не надо! но они только молчали. потом я рыл себе могилу. глубокую. мне было двадцать лет. это была слишком глубокая могила для двадцати лет. приехал глава банды. мой клиент. это были евреи, хотя могли быть и кто угодно еще. он сказал мне: ян, зачем пообещал то, что не можешь выполнить? я не знал, что ответить. я был уверен, что все, мне хана. он сказал, чтобы я это запомнил, мол, урок на всю жизнь. обещания надо выполнять. либо не давать. ударил меня прикладом по голове, и они уехали. я вылез из ямы и пошел домой. загадил себе все штаны. был рассвет. я чувствовал этот рассвет, как никогда не чувствовал ничего. его смысл. жизнь. я был счастлив быть живым и просто идти. мой дом был через реку, и я шел к ней, к реке. на той же реке, на волге, я однажды был со своей первой женой на фестивале нашествие, и ночью пошел ливень, и река вышла из берегов, и все затопило, и мы забрались на дерево и сидели, уверенные, что это все, конец. просидели там полдня, потом нас подобрали рыбаки на лодке. мы развелись через два года. я до сих пор думаю о ней. я не люблю ее. но я думаю о ней каждую неделю. много чего было. много жизни. много любви. много ошибок. я бы не хотел прожить все снова. я бы хотел прожить дальше. и вот я пишу это и думаю, а дошел ли я когда-то до дома? кто-то мне сказал однажды, мол, я так и не вышел из нулевых. я думал, это самое тупое, что я когда-либо слышал, но что, если это правда?я хочу продвинуться дальше. я нашел кое-кого. ее зовут кира. я испытываю к ней что-то детское. как будто впервые втюрился. в школе так было с одной старшеклассницей. помню скамейку напротив ее дома. я садился на нее и пытался отыскать окна квартиры той девушки, хотя не знал даже, на каком этаже она живет. знал только подъезд, потому что провожал ее дотуда и встречал ее там. мне хотелось поцеловать ее под козырьком этого подъезда. я до сих пор помню лужу перед дверью. детскую площадку напротив. до сих пор помню, какие там шершавые стены. я трогал их, потому что, наверное, не знаю, что-то происходило во мне, но внутри ничего не потрогаешь, и вот я трогал снаружи. трогал их, как трогал бы ее. дышал тем воздухом, сырым подъездным воздухом, как дышал бы ею. что я хочу сказать? что я хочу сказать? я не пытаюсь сказать, мол, вот какая у меня сложная жизнь. она бьет, и бьет, и бьет, и я только сейчас как будто чувствую эти удары. все сразу. но суть не в этом, суть в том, что

Все темнело, и Ян едва различал слова. Он зажмурился. Посмотрел на другой берег, который уже пропадал в ночи.

я пытаюсь сказать, что я люблю ее. жизнь. каждую ее секунду. это то, что заставляет меня писать этот текст. не боль, а любовь. это очень красиво — жить. я просто хочу пройти дальше, хотя бы немного дальше. я не прошу вечности. я прошу секунду. слова все не те

Листок кончился. Ночь уже легла на ноги Яна, и они исчезали в ней. Ян жмурился и видел монумент погибшим солдатам. Только этот монумент. Холод шел из-под земли. Вскоре Ян перестал его испытывать. Он больше не чувствовал, где проходит граница между ним и окружающим миром. Кожа стерлась в ночном воздухе, этой темноте, и вот он уже даже не ощущал тепла на обратной стороне своих губ. Никакого тепла нигде. Дул ветер. Только глаза еще слезились и на них чувствовалось что-то вроде касания. Все, чем он был, это два этих глаза. Ян закрыл их, и его не стало совсем. Он стал всем остальным. Все остальное стало им. Ян испытал единение. И как только он это ощутил, все кончилось.

Он был как будто глиняный. Как древний горшок или ваза, только человек. Сзади все черное, а сам он коричневый. Глаза были закрыты. Он спал.

— А чего он улыбается?

— Может, вы сказали что-то забавное.

— Он уже может слышать?

— Да. Даже распознавать голос матери.

— Забавное? И что ему может показаться забавным?

— Не знаю. Анекдот.

Врач водила роликом по раздувшемуся животу. По бокам тянулись белые растяжки и красноватые царапины. Кира старалась не чесаться, но ночью просыпалась другая версия ее, дневная Кира знала ее только по расчесанной в кровь коже и крошкам сладостей на кровати.

— Анекдот? — спросила Кира. — Я знаю только один. Но он его не поймет.

— Она.

— Что?

— У вас девочка.

Анализы не выявили ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Во время УЗИ врач измерила размеры плода, а потом дала Кире тридцатисантиметровую деревянную линейку и сказала, что ее ребенок сейчас ровно такого роста. Киру чуть не вырвало прямо там же.