Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 29)

— Зачем нам кошка в лесу? Я хочу собаку.

— Ладно. Собака. У нас будет собака.

— И дом у озера.

— Ага.

Кира глубоко вдохнула сладкий летний вечер.

— Это просто мечта.

Кладбище было перед съездом в деревню. На границе леса и поля. Яну просто захотелось туда свернуть, когда он проезжал мимо, и поэтому он свернул. Других причин не было. Только этот внезапный импульс.

Ветер не дул. Духота резала краями высокой травы. Сверху нависали длинные ветви берез. Деревья зеленели и мелькали полуденным солнцем. Ян чувствовал их запах. Сладкий и теплый. Вода, в которой растворили каплю варенья.

Ржавые ограды только придавали дикой траве контуры. Внутри все так же заросло, и имена на могильных плитах было не различить. Ян бродил по рядам, уверенный, что сможет найти могилу отца вот так просто, случайно. Стоило идти с мамой. Но тогда это было бы чем-то другим.

Ян сошел с одной тропы на другую, и она вывела его в поле. Там могилы были новые. На крестах висели флаги России, воинских подразделений и ЧВК. На песчаных горках еще ничего не проросло. Они стояли лысые и терялись друг за другом. Ян так и не нашел могилу и просто осмотрел надгробия, пропадающие в лесу. Постоял, не находя что сказать, и пошел обратно к машине. Он не пил несколько дней и чувствовал, что заслуживает компенсацию.

Наутро разболелась голова. Так Ян думал, еще лежа в кровати, но когда уговорил себя встать, выяснилось, что головная боль — малая часть его похмелья. И по тому, насколько маленькой она была, Ян мог только представить весь его масштаб. Кожа лица потяжелела. На лоб натянули еще один лоб. Ян достал из холодильника морс. Сделал несколько глотков, осторожно, и когда они стекли внутрь и остались там, влил в себя еще.

Воздух в машине был тем же самым воздухом, который наполнял ее последние часов восемь, и в нем осталось слишком мало того, ради чего наземные существа сосут его легкими. Ян открыл окно, нащупал под одеждой на диване сигареты и зажигалку и закурил. Сигарета на вкус была как жженая тряпка, и дым прожигал что-то внутри Яна.

Достав из шкафчика кофе и кофемолку, Ян намолол порцию на двоих, надеясь, впрочем, что Кира проспит до вечера и весь термос черного кофе достанется ему. Только тогда, поставив на конфорку сковородку и чайник, Ян выкрутил газ, обнаружил, что газа нет, и забрался обратно в кровать.

Придя в себя, они поехали искать, где заправляют баллоны, пока на обочине не показалась выцветшая заправочная станция. Ян открутил пустой баллон и подошел с ним к будке.

— Здрасте.

— Добрый день.

Оба молчали.

— Чего хотели?

— А что у вас тут делают?

— Это газовая заправка. Че тут могут делать?

— Да, я к тому же.

— Баллон хотите заправить?

— Да.

— Ну так и сказали бы.

Яну хотелось злиться на этого старика, но он не мог. Люди здесь были какие-то другие. Он не мог на них злиться. В них присутствовало что-то наивное.

— Я не люблю мужчин, — сказал он Кире на обратном пути.

— Ну, я догадывалась.

— Я имею в виду, в принципе.

— Почему?

— А что в нас любить? Скучные. Либо зануды, либо идиоты, либо мерзкие. Всегда найдется такой, кто будет болтать, как с кем-то переспал.

— Ну, мы тоже это обсуждаем.

— Я, конечно, не знаю, но вряд ли у вас это так же.

— Как?

— Ну, например, один мне однажды рассказывал, как был в командировке и в гостинице в коридоре взял и… Ладно, не надо.

— Что он сделал?

— Схватил женщину между ног, занес к себе в номер, ну и сама понимаешь.

— Фу. Жесть.

— И все на такие истории реагирует таким гы-гы-гы. Знаешь этот звук? Гы-гы-гы.

Кира сморщилась.

— И что, все такие?

— Нет, понятно, есть нормальные. Но они часто такие, типа, я не знаю… инфантилы, что ли. Тоже… не знаю. Вот есть овчарки, а они чихуахуа. Но я даже не про это. Я про то, как банально внутри нас все устроено. Нас заводят банальности. Радуют банальности. И вымораживают тоже банальности. Мы банальны и понимаем это, и бесимся от этого. Пытаемся придать значение этим банальностям, этой тупости. У-у-у, надо больше земли. Это важно — иметь много земли. Много земли хорошо. Мало земли плохо. Нет, мы, конечно, придумываем что-то посерьезнее, мол, ради людей все делаем. Ради мира во всем мире. Сами же в это не верим, потому что мы не верим на самом деле, что мир можно изменить. Сделать лучше. Хуже — возможно, но лучше? Нет. Все наши цепочки рассуждений ведут к тому, что все бессмысленно.

— Да блин, а почему нельзя просто быть хорошим человеком?

— А что делает человека хорошим?

— Не знаю. Доброта, понимание, любовь.

— Нас не хватает надолго. Все эти чувства. Мотивация быть хорошим человеком. Это быстро кончается. Дальше приходится прикидываться. Врать.

— И что, разве ты такой же?

— Я пытаюсь быть чем-то другим. Но я не чувствую себя своим.

— Даже со мной?

Вокруг были поля и леса, что-то, что можно найти где угодно, но именно эти формы, именно то, как они здесь переходили из одного в другое, как вдалеке проглядывалась деревня, в формах ям, кочек и трещин — из всего этого для Яна состояли слова. Когда кто-то рассказывал ему, что ездил за город, Ян представлял человека здесь, в этом самом месте, хотя понимал, что он был не тут и никогда не окажется здесь. Слова для них всегда будут значить разное.

— Конечно, — сказал он, — с тобой все по-другому.

У Киры зазвонил телефон, и когда она посмотрела на экран, некая эмоция раздулась внутри нее, и лицо выразило не саму эмоцию, а боль от громоздкости того, что Кира почувствовала.

— Алло? Ага. А-га. Хорошо. — Она положила трубку. — Это из больницы. Из Краснодара.

— Так?

Кира проморгалась.

— Надо сдать анализы.

— Но ты же уже сдавала?

— Надо повторно. Они так и сказали: нужно сдать повторные анализы.

Ян качал головой. На пару секунд он возненавидел людей как вид, но потом мысли раз, раз — и вытащили его к некоему другому осознанию.

— Так-то это хорошо, — сказал он. — Наверное. Это значит, что процесс идет.

— Наверное. Может быть.

Они собрали вещи и перед отъездом заехали к маме на чай. Она перекрестила их на дорогу. Встала у ворот и стояла все время, пока они плелись на фургоне по улице. Она несколько раз помахала, а потом они свернули, и Ян больше не видел ее в боковом зеркале.

Кира была рада снова куда-то ехать. Она смотрела, как в окошке меняется пейзаж, и это казалось чем-то, что человек и должен делать. Будто для этого она и была рождена.

За три дня они проехали почти две тысячи километров, останавливаясь только заправиться и поспать, и, добравшись до Краснодара, встали в центре на парковке возле парка. На следующий день Кира отправилась в больницу натощак, и у нее взяли кровь, потом гинекологический мазок и повели на УЗИ. Кира легла на кресло, приподняла футболку, и гинеколог выдавила на живот холодный гель. Головка датчика неприятно скользила по коже. Откуда-то раздавалось шуршащее биение, и только когда гинеколог повернула монитор и ткнула на него пальцем в синей перчатке, Кира осознала, что звук шел из колонки, но исходил из нее самой, из ее собственного тела.

— Пока еще совсем маленькое, но уже видно. Вот это потемнение — плодное яйцо. Ваш ребеночек.

— Зачем вы мне это показываете?