Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 11)

Ян помахал Кире, но она не оглянулась и не увидела, и Ян был этому рад. Он остался один. Подошел к алтарю. Задрал голову. С купола на него смотрел Иисус, и Ян не видел в нем ничего, кроме краски, хотя надеялся, что теперь что-то екнет. Нет, ничего. Ян побрел вдоль стен, рассматривая иконы. Одна привлекла его внимание.

Новая икона в деревянной рамке с колоннами. Она была выше Яна. Поседевшая, смуглая женщина держала руки у плоской груди, и от ключиц спускался позвоночник, который было видно спереди. Ее лицо застыло в морщинах от слез, но самих слез у нее больше не было. За ее спиной простиралась пустыня. Женщина глядела Яну в глаза, и от этого взгляда сжимались его внутренности.

Сверху запели молитву. Голос шел будто из самих стен. Красивый, почти ангельский. Ян искал глазами колонки и, не найдя, стал искать что-то другое, что-то, что раз и навсегда изменило бы то, как он смотрит и дышит. Само сердцебиение. Внутри никого не было. Совсем. Ян был единственным человеком. Глаза обожгло. Он зажмурился.

Голос становился громче и светлее. Ян сел на колени на плитчатый пол и задрал голову. Тогда, глянув через строительные леса, он обнаружил, что у церкви есть второй этаж. Мужчина в очках держал бумаги под ярко-желтой лампой и зачитывал с них молитву. Ян оцепенел в прохладе и пустоте.

Женщина довела Киру до входа в келью, постучала по деревянной двери и в ответ на «да-да?» сказала:

— Тут к вам девушка.

— Пусть заходит. — Женщина показала Кире на дверь, а сама пошла обратно.

— Добрый день, — сказал священник.

Он был молодым, наверное возраста Киры, и ударял своей недоступной, ненужной красотой. Кира подумала, что все дело в бороде. Она скрывала худобу и изъяны. И в рясе, которую Кира про себя называла униформой.

— Здрасте. Я Кира.

Она дала священнику обходной лист. Он посмотрел на него, потом на нее. У священника были карие глаза, которые по краям уходили в зеленый.

— Добрый день, Кира. Я отец Николай.

— Можно я вас не буду так называть?

— Можно, — сказал священник. — А как будете?

— Я буду избегать обращаться к вам по имени.

— Ну хорошо.

Они молча смотрели друг на друга.

— Вы тоже хотите поговорить со мной о ребеночке? — спросила Кира.

— Не совсем.

— Ах да. О Боге.

— Нет.

— А о чем тогда?

— О вашей маме.

— Ага?

— Как у вас с ней отношения?

— Нормально. Когда мы с ней не разговариваем, у нас все очень хорошо.

Священник понимающе кивал.

— Вы ее знаете или что?

— Я знаю таких, как ваша мама. Я вижу их. Я говорю с ними. Я слушаю их. И я говорю с такими, как вы.

— Как я? Это кто?

— Люди, которым приходится очень непросто по жизни. Которым кажется, что мир сломан.

— Так можно сказать про любого человека.

— Значит, так можно сказать про вас? — Он добродушно улыбался.

— Этот разговор — что-то обязательное? Я обязана с вами говорить?

— Формально да.

— И как вы относитесь к формальностям?

— В них есть свои плюсы, как и у всего. Благодаря этой формальности у меня есть возможность с вами пообщаться. Разве не здорово?

— Я к тому, что если это просто формальность, то мы ведь уже как бы и поговорили. Значит, я могу идти.

— Конечно, вы можете идти. Но я бы не сказал, что мы с вами поговорили. Вы правда думаете, что это и есть настоящий разговор? У вас такие разговоры с мамой? Конечно, вы не будете ладить, если так друг с другом общаетесь. Как глухой с немым.

— Значит, я могу идти? До свидания.

Кира пошла к двери. Она знала, что не может уйти без подписи или хотя бы самой бумажки, но не могла ничего поделать — она уже шла, и поворачивать обратно сейчас, самой, без какой-либо реакции священника, виделось ей поражением, с которым она, вероятно, и могла бы жить, но не хотела.

— Они не дадут вам сделать аборт, пока я или кто-нибудь еще из епархии не подпишет обходной лист.

Кира остановилась и обернулась. Она испытала облегчение оттого, что священник что-то сказал.

— Серьезно? Теперь вы будете меня шантажировать?

— Я просто хочу, чтобы мы поговорили. Потом я подпишу вашу бумажку. Вы не обязаны отказываться от аборта. Я не могу заставить вас изменить решение. Хочу — но не могу. Это ваше решение. Может быть, я просто сумею помочь вам в чем-то разобраться. Увидеть что-то, чего вы раньше не замечали.

— Это называется давление. Можете как угодно это обставлять, но вы просто пользуетесь уязвимостью женщин, которые попали в трудную ситуацию. Вам должно быть стыдно.

— Вы не первая феминистка, с которой я…

— Почему все считают меня феминисткой? Я просто человек. Женщина. Перестаньте кивать, как будто вы всё понимаете. Что вы хотели знать о моей маме?

— Вы ее любите?

— Что это за вопрос?

— Простой вопрос. Ответ «да» или «нет».

— Конечно, я люблю свою маму.

— А мама любит вас?

— Да, конечно. Не так, как я, но да. Мы любим друг друга по-разному.

— И в чем эта разница?

— Как яйцо и курица. Как река и озеро.

— Это как?

— Она меня родила, а я из нее родилась. В этом вся разница. Она мое начало, а я ее конец.

— Понимаю, — проговорил он вместо кивка.

— Я очень сомневаюсь.

Священник показал на стулья у стены, и Кира села вслед за ним.

— Когда вы были ребенком, вы чувствовали мамину любовь?

Кира вздохнула.

— И вот начался Фрейд и вся эта психоаналитическая фигня, — сказала она. — У меня было нормальное детство. Нормальные родители. Мы жили довольно бедно, но нормально. Худшее, что случилось, — это православная школа.

— Там бывает непросто, да. Мне было непросто. Ваши родители понимали, что вам не нравится в школе?