Илья Мамаев-Найлз – Только дальний свет фар (страница 10)

— Можем сходить в кино.

— Как хочешь.

Они пошли на сеанс, который начался за несколько минут до того, как они подошли к кассе с билетами. Какой-то тупой российский фильм. Кроме них, в зале никого не было. Стало темно и прохладно. Они съели попкорн и не заметили, как уснули, прислонившись головами друг к другу.

Худощавый парень в рубашке с именем на бирке толкал Яна пальцами в плечо. Ян был уверен, что именно этот парень только что ему и снился, и вот он стоял тут, и от этого у Яна больно пульсировало сердце в висках и груди.

— Все кончилось, — сказал парень. — Сейчас будет другой фильм. — В руке он держал совок и щетку.

Ян обернулся, пока они с Кирой шли на выход. Парень несколько раз опустил сидушки кресел, на которых они только что спали. Ждал, что оттуда вывалится какой-нибудь мусор или попкорн. Но ничего не было, и он просто стоял с совком и щеткой, которые оказались ему не нужны.

Они приехали к центру за десять минут до назначенного времени. Кира вышла из машины и размяла шею. Потом поприседала и, закинув ногу на водительское кресло, потянулась к носку.

— Мы точно туда приехали?

— Я ненавижу психологов. — сказала Кира. — Они лезут мне в голову.

Она пробила двоечку по плечу Яна. Не сильно, в шутку, но оно все равно ныло весь час и продолжало ныть, когда Кира вернулась.

— Пиздец, — сказала она.

— Подпись есть?

— Подпись есть.

— Что было самое пиздецовое?

— Поехали куда-нибудь спать.

Они встали на проселочной дороге в бахчах. Не стали воровать арбуз, хотя те были прямо под ногами. Ян забыл от кого, но он слышал, что здесь за такое отстреливают яйца.

— Так что там было? — спросил он, когда они поужинали гречей с сосисками и майонезом. Пар от готовки осел на черных стеклах и теперь скатывался каплями, обнажая наружный мир.

— Она пыталась уговорить меня оставить ребенка.

— Ага?

— Она называла его ребеночком.

— Фу.

— Да. Сначала стандартное, мол, женщина не может быть счастливой, если она не мать. Пф, ладно. Дальше про предназначение женщины в мире. Про то, что это эгоистично с моей стороны — даже думать об аборте.

— Пиздец.

— Потом она пыталась уговорить меня родить и… — Кира сделала слащавый, высокий голос: — Отдать ребеночка в детский дом.

— Что? Серьезно?

Кира продолжала говорить не своим голосом.

— Детей до трех лет обычно охотно забирают из детдома. Как вы смотрите на такой вариант?

— Пизде-е-ец.

— А потом… потом она сказала: «Кира, а почему вы решили, что вы должны жить, а ваш ребенок нет?»

— Нет? Да ладно? Нет?

— А я и так хочу себя убить каждый, нахуй, день. Я… — Кира дрожала и плакала.

Ян попытался ее обнять, но ее руки и спина были напряжены, и он не мог их расслабить, не применив силу, а он не хотел ее применять. Он чувствовал ее боль на своей груди. Камень под кожей. Ян откинулся назад, решив, что Кира не хочет, чтобы он сейчас был рядом, но не стал возвращаться на свое кресло и просто застыл в этом кривом положении посреди салона.

— Все нормально, — говорила Кира, но потом на нее снова накатывало, и она рыдала и стонала.

Ян нехотя считал белые шрамы на руках и ногах Киры и чувствовал себя самым ужасным человеком на свете, потому что видел их и раньше, но не принимал всерьез. Презирал Киру за них. Слова, которые крутились в его голове: показуха, ради внимания, инфантильная, слабая.

Окна выглядели темнее, чем раньше. Ян почти физически чувствовал ту же темноту внутри себя. Он устал. Его раздражало, что Кира не перестает плакать. Хватит, думал он. Хватит. Ее реакция теперь казалась ему чрезмерной. Почему вы решили, что вы должны жить, а ваш ребенок нет? Почему вы решили, что вы должны жить? Почему вы должны жить? Почему вы решили, что вы должны жить, а другие нет? Почему вы решили, что вы должны жить? Почему вы должны жить? Он повторял про себя ровно столько раз, сколько требовалось, чтобы слова впитались в саму его суть. Не было ничего, что бы он не мог впитать. Принять. Если бы Кира взяла его глаза и вставила их себе, она бы свихнулась за пару секунд. В этом он не сомневался. Я сильнее ее. Я сильнее ее. Я сильнее ее. И он чувствовал себя сильнее ее, но все это стало неважным, когда он обнаружил внутри себя щекочущее ощущение удачи. Ему повезло. Ему бесконечно повезло, что он не испытывает то, что испытывает она. Что он не она.

— Все, — сказала Кира. — Все нормально.

Ее лицо опухло и покраснело. Она больше не плакала.

— Прости, — сказала она.

— Блять, — все, что Ян нашел сказать. — Да что ты? Нет. Нет.

С утра над бахчами стоял густой туман. Было облачно и душно. Никто бы не заметил, как они воруют арбузы или просто гуляют между ними. Ни Ян, ни Кира еще никогда этого не делали, и это казалось одной из тех вещей, вроде банджи-джампинга, или моря, или секса, — базовый набор опытов, которые делают человека человеком.

Зеленые арбузы белели снизу, где пуповина соединяла их с питательными веществами земли. Срезать ее представлялось одновременно кощунством и единственно верным, что можно сделать в жизни.

— Я не хочу, чтобы тебе отстрелили яйца, — сказала Кира. Ее первая улыбка за день.

— Я тоже.

Они просто бродили по проселочной дороге вверх и вниз и говорили не о том, о чем хотели поговорить, и даже в том, о чем они говорили, не заходили достаточно далеко, чтобы до чего-то добраться. Их разговоры были как та дорога. И день был как та дорога. Пахло сухой глиной. Солнце село. В фонарном свете замелькали черные насекомые.

— Как думаешь, они летят к ней? — спросила Кира.

— Кто?

— Ну все эти ночные жучки. Знаешь, которые липнут к лампам.

— К луне? Летят ли они к луне?

— Да.

— Не знаю.

— Мне интересно. Представляешь, если есть такие жучки где-нибудь не в городе, а в лесу или бескрайнем поле. Сама их природа в том, что они просыпаются ночью, чтобы искать свет, а вокруг ничего нет. Ни одного дорожного фонаря, ни одного окна, ни одной вывески магазина, ни одних фар. Все, что светит, — это звезды и луна. И луна самая большая. Как лампочка. Что, если они летят к ней? Им ведь надо к чему-то лететь. И они не знают, что это не лампа, а огромный камень где-то далеко в космосе. Им кажется, что они могут до нее добраться. Они не знают, что такое расстояние, что такое космос и вакуум, его холод. Пустота. Они просто летят на единственный свет. И они летят и летят, пока не забираются слишком высоко, где их лапки сжимаются, крылья сводит судорогой, и они больше не могут ими двигать и просто падают замертво.

— Бля. Надеюсь, такого не существует. Это было бы грустно.

— Да. Это было бы очень грустно.

Церковь была как все церкви. Может, она чем-то и отличалась, но они не смогли бы увидеть разницу. Она была белой. А бывают красные. Вот все, что они думали, сворачивая к бело-зеленому забору храма, который по навигатору находился к ним ближе всего.

— Ты тоже пойдешь?

— В машине слишком жарко, — сказал Ян.

Внутри никого не было, пока из-за стены не вышла женщина в платке и с ведром. Она поставила его и захромала к церковной лавке. Зайдя за прилавок, она достала из-под него платок и, посмотрев на Киру, несколько раз ткнула пальцем по своей голове.

— Ой, черт, — сказала Кира. — Ой.

Она завязала косынку на черных кудрях, отчего походила теперь на Одри Хепберн, и заговорила шепотом:

— А священника где можно найти?

— Батюшку? — во весь голос спросила женщина.

— Да, батюшку, — прошептала Кира.

— В келье он.

— Это где?

— Пойдем отведу.