Илья Мамаев-Найлз – Год порно (страница 8)

Леся проплыла мимо. Белая кожа блестела и охлаждала этот жаркий день.

Интересно, сказала она.

Что?

Леся нырнула. На пару секунд Марк остался один. Он посмотрел вверх, и в глаза ударил солнечный свет. Марк зажмурился и ощутил его остатки под веками.

Что с тобой? — спросила Леся.

Она полезла обратно в лодку, и Марк помог, приподняв Лесю за подмышки. Ее тело покрывала прохладная липкая слизь.

Когда перестаешь плыть, ноги опускаются вниз. Притяжение или что это. И потом их щекочут водоросли. А там, внизу, холодно. Знаешь, такой жутковатый холод? Как мороз по коже. И вот водоросли словно ласкают и тянут вглубь.

Марк и Леся уставились друг на друга и рассмеялись. По ее лицу с волос стекали капли, в них, как и в ее глазах, отражались лес, облака и Марк. А от зрачков расходились десятки, а то и сотни карих колец.

Что? — сказала Леся.

Ничего. Просто у тебя глаза похожи на срез дуба.

Я знаю, ты говорил.

Прости меня, сказала она через несколько секунд.

Нет, ты прости.

Сырая футболка липла к животу и груди. Марк почувствовал прохладу на плечах и шее. Затем на губах. И тут — жар.

Марк прислонил черный мешок к стенке и закрыл кофейню. Красный огонек сигнализации все мигал и мигал, а потом перестал. Марк убрал ключи в карман, взял мешок и пошел во двор к мусорным бакам. Те находились за сгоревшим деревянным бараком, у входа в недостроенную церковь, на которую Марк с Андреем якобы забирались по вечерам, бахнув водочки.

Как-то раз, когда барак еще не сгорел и одно из окон было открыто, темнота двора растворилась в золотисто-желтом свете. Марк подошел, заглянул внутрь и увидел сонного пожилого мужчину на табурете. Его груди свисали на живот. Тело покрывал седой мох. Сзади стояла женщина с ножницами и стригла его в тазик. Она заметила Марка и улыбнулась.

Теперь барак был чернее прежнего, со стенами- угольками и беззвездным небом, проваливающимся внутрь через разрушенную кровлю. Вокруг валялись банки, бутылки и грязные пакеты. На фоне этого высокая белая стена церкви и золотые купола смотрелись еще ярче, но стоило подойти ближе, и вся величественность, святость глушилась разноцветными граффити и засохшими потеками мочи. Вытянутые оконные проемы стояли без стекол и рам, и потому казалось, что все здание, будто бутылка на дне водоема, за своими стенами удерживало ту же тьму, что окутывала его снаружи.

Все три ржавых бака были переполнены. Вокруг них лежал мусор и потрескивал, когда дул ветер. Марк бросил мешок и остался стоять. Безжизненные и пустые, дома казались декорациями.

На днях он возвращался домой и от скуки заглядывал к людям в окна. Не так, чтобы совсем уж внаглую, просто слегка поворачивал голову. Как бы случайно. В квартирах работали телевизоры: сериалы о какой-то такой любви, которой в жизни никогда не встретишь, и новости, которые никогда не освещали то, что происходит здесь.

Марк видел, как женщина нарезает лук на крохотной кухне и не плачет. Как мальчик прячется за дверью, то ли напугавшись, то ли намереваясь кого-то напугать. На стенах висели ковры, плакаты музыкальных групп и вырезанные из бумаги буквы — поздравления со свадьбой и днем рождения. Из окон, где свет не горел, иногда слышались звуки, которые люди хотели бы сохранить в тайне. Поэтому слушать их было интереснее других. Скрип пружин старой кровати. Клацающее биение. Стон, в котором больше боли, чем удовольствия. И ни одной грязной фразы, а как бы это пригодилось Марку.

Постояв возле баков, Марк таки решился зайти в цветочный. Недавно он встретил Олю, давнюю знакомую, с которой как-то вместе вожатил и весело провел пару месяцев. Они по-пингвиньи, неловко обнялись в зимних пуховиках, обменялись общими фактами о своих жизнях, вспомнили свечки у костра, потом Марк пролистал ее фотки в соцсетях и их давнюю переписку и решил, что можно попробовать влюбиться. Написал Оле, что хочет с ней увидеться. И вскоре уже стоял на остановке с цветами, обернутыми бумагой. Оля вышла из дворов и, заметив букет, улыбнулась.

Так, сказала она.

Марк протянул ей цветы. Пока Оля оттягивала уголок обертки, он вспоминал фотографию школьных времен, где они, юные, худощавые, ослепленные вспышкой, держат зубную пасту и улыбаются рекламно-белыми зубами на фоне поля и гаснущего закатного неба. Оля улыбалась сейчас точно так же. Марк шагнул ближе.

Но нам сначала нужно все обсудить, сказала она.

Обсудить?

Ага. Я скоро переезжаю. Не знаю, есть ли смысл нам с тобой…

Они зашагали вдоль улицы, повернули к Дому правительства, затем обогнули его и прошли мимо миниатюрной Эйфелевой башни возле туристического агентства, снова повернули и прогулялись мимо зданий министерств и правительственной церкви, вернувшись туда же, откуда начали.

Не знаю, есть ли смысл нам с тобой привязываться друг к другу.

Они сделали еще несколько кругов. Марк воспринимал это как брачный танец, для которого сейчас был вообще не сезон. У него онемело лицо и потрескалась кожа на руках. Они оба шмыгали носом и вытирали сопли. В конце концов Оля сказала ладно, давай попробуем.

Поцеловались. Оба холодные, как трупы. Пошли в подъезд. Там покурили и отогрелись. Марк гладил Олю по спине, шее, груди, сжимал ягодицы, целовал губы и мочку уха. Между этим вытирал с носа непрекращающиеся сопли. Оля выдыхала ему в лицо. Ее дыхание обжигало и сушило кожу. Марка от него мутило. Оно напоминало горячий поток воздуха из печки в маршрутке. Отфильтрованные топливные выхлопы. Оля искала его губы, но он зарывался в ее волосы или ворот куртки.

По дороге домой жалел, что все это затеял. Он воображал, как просто возвращается в квартиру после работы, включает сериал. Может, выпивает чего-нибудь. Переводит порно, в конце концов. Короче, живет своей обычной жизнью, которая теперь казалась потерянной. Марк мечтал никогда больше не видеть Олю, стереть из их памяти этот день, но в то же время надеялся, что с ней наконец сможет довести дело до конца. Всю жизнь он был уверен, что выше этой корысти, а оказалось, нет. Ему открылся механизм этой ловушки, в которую угодил его отец, да и многие другие знакомые. Когда Марк покупал цветы, когда представлял встречу с Олей во время смены, когда смотрел на их фотографию, ему действительно казалось, что он влюблен. А теперь, когда Оля стала доступной, она ему опротивела. И вместо того, чтобы закончить на этом, он решил прикидываться влюбленным и дальше.

Она писала ему с добрым утром и доброй ночи, он заставлял себя отвечать, а потом кидал телефон на другую сторону дивана. Она предлагала зайти к нему во время смены, но он находил оправдания, почему этого делать не стоит. Они встречались только по вечерам и большую часть времени смотрели сериал на «Нетфликсе». И это правда было здорово. Марк забывался в чужих историях и жизнях, а когда возвращался в реальность, наступало время уходить.

Однажды, досмотрев сериал, они решили все же прогуляться. Оставили машину на парковке торгового центра и пошли на недостроенную набережную. Под ногами был лед, и Оля держала Марка за руку, чтобы не упасть, хотя он и сам поскальзывался.

Это все так мило, сказала она, глядя на хлопья снега в фонарном свете.

Как налет на зубах.

Что?

Ну, лед на дороге, сказал Марк. Похож на налет на зубах.

А. Ладно.

Оля рассказала Марку о своей семье. О братьях, двоюродных и троюродных, дядях, тетях и, конечно, о маме, которую она просто обожала. Марк кивал.

Они пошли обратно. В машине Оля вдруг перелезла на сиденье Марка и стала его целовать. Она сняла пальто и свитер. Марк водил замерзшими пальцами по ее коже, и Оля дергалась от его касаний. Она сунула его голову себе под футболку и прислонилась к нему грудью. Потом начала тереть член Марка под джинсами, перелезла обратно на пассажирское сиденье, измазав грязью от зимних ботинок магнитолу и бардачок. Взялась за бегунок на ширинке Марка, потянула немного вниз, но остановилась и отпустила.

Марк, я могу тебе доверять?

Не знаю.

Что?

Я не знаю, можешь ли ты мне доверять. Я сам ничего о себе не понимаю.

Ну пиздец.

А что, лучше было соврать?

Не знаю.

Оля надела обратно свитер и уставилась в окно.

Я пойду домой.

Я тебя довезу.

Не надо. Я хочу зайти в магазин.

Довезу до магазина.

Оля взяла бутылку вина и замороженные блинчики с мясом. Сказала, что всегда так делает, когда с кем-то расстается. На кассе Марк предложил заплатить. Оля издала неопределенный звук, по которому было понятно, что лучше бы он промолчал. Но все же села в машину и сказала отвезти ее к подруге.

И что теперь? — спросила Оля.

Не знаю. Наверное, ничего не выйдет.

Пиздец, пиздец, пиздец.

Прости.

Поехали уже.

Марк высадил ее у подъезда. Свет фар бил прямо в дверь подъезда подруги, как софиты. Оля шла в этом ослепляющем белом конусе, держа в руках бутылку и пластиковую упаковку блинчиков. Не дойдя до двери, остановилась и повернулась. Марк сидел неподвижно и смотрел прямиком ей в глаза. Но в таком ярком свете она вряд ли это увидела.

Женя снимал квартиру в новом доме. Из лифта еще не убрали фанерные стенки, но кто-то уже успел там поссать и все исчеркать. Казалось, здание стоит уже очень давно и время его разрушает, но на самом деле оно просто не достроено. Следуя за Женей по облезлому коридору, Марк думал о том, что жизнь домов похожа на человеческую: и там, и там есть два противоположных временных отрезка, которые одинаковы по сути, — когда еще ничего нет, как в раннем детстве, и когда уже ничего нет, как в поздней старости. Женя прервал его размышление, сказав, что с каждым этажом поднимается цена и соразмерно ей все выглядит приличнее. Он не употреблял слово соразмерно, но, скорее всего, подразумевал что-то подобное, когда говорил наверху у толстожопых пидорасов все ебать лухару.