Илья Левит – Трумпельдор (страница 27)
Продолжалась и начатая еще до революции 1905 г. острая критика Бунда со стороны остальных социалистов. Бунд обвиняли в том, что он воспитывает недоверие к пролетариям других наций и препятствует ассимиляции евреев. Ассимиляцию считали явлением прогрессивным. Ленин говорил, что «идея еврейской национальности противоречит интересам еврейского пролетариата». Бундовцев обвиняли в мелкобуржуазном национализме, который объясняли «полуремесленным» характером Бунда. Конечно, немалая часть этих нападок исходила от самих евреев — и большевиков, и меньшевиков.
И «могучий дуб Бунд» — выражение Жаботинского — стал слабеть. По большому счету его роль была сыграна. (По крайней мере, в России.)
А вот на нашей сионистской улице не унывали, хотя отношение властей к сионистам вновь ухудшилось. Для властей ведь не составляло тайны, кто организовывал еврейскую самооборону, но не только в ней было дело. В конце 1906 года в столице автономной Финляндии Гельсингфорсе (сейчас это Хельсинки) — там дышалось посвободнее, хотя постоянное проживание евреев в Финляндии запрещалось — русские сионисты собрали свой съезд. К тому времени стало уже ясно, что борьба за еврейское государство — дело долгое. И что, помимо политической борьбы за международно-правовые гарантии, нужно и все другое делать. И поселения строить, и культуру еврейскую воссоздавать (в первую очередь возрождать иврит). А пока что и за равноправие евреев, где его нет, тоже нужно бороться (а не было его в России и в Румынии). Словом, необходима демократизация государственного строя, широкая национально-культурная автономия (для всех вообще, и для евреев в частности). То есть была у нас своя «программа-минимум», и правительству она понравиться не могла. Но сионисты так же не могли остаться в стороне от насущных еврейских нужд. Именно в это время они начинают уделять больше внимания печатной агитации на идиш. Раньше сионисты резко выступали против этого языка, видя в «жаргоне» (идише) символ рассеяния. Но это был язык широких еврейских масс, и с этим приходилось считаться.
В Российской империи сионистов преследовали. Не так сильно, как, скажем, эсеров или большевиков, — против эмиграции евреев правительство не возражало. Но бывали и аресты, и конфискации литературы, и запреты собраний. Порой круче, порой легче. В этих условиях синагога становилась самым удобным местом для сионистской деятельности. Но и тут были большие трудности. Именно в это время еврейский религиозный «истеблишмент» начинает особенно энергично действовать против нас. (Исключение составляет маленькая группа литовских раввинов-сионистов. Но они в это время грешили территориализмом, который лишь постепенно выдыхался.)
К Герцлю многие раввины и цадики относились все-таки с некоторым почтением. Во-первых, «большому еврею», что вхож к королям и министрам, по традиции кое-что прощают. Во-вторых, он демонстративно проявлял уважение к религии. В-третьих, дело еще терпело, можно было выжидать. Но теперь все стало иначе — выяснилось, что, несмотря на все беды, кризисы и похороны, сионизм не умирает. Живуч, как жид. Растет, да еще и левеет — усиление после смерти Герцля социалистического направления в сионизме религиозным понравиться не могло. И они стали противодействовать сионистской заразе изо всех сил.
Вот инцидент того времени. Главный раввин Бреста Литовского (Бриска) Хаим Соловейчик очень авторитетный в еврейском религиозном мире, был ярым антисионистом, сотрудничал с «Черной канцелярией» (см. Приложение 2) и ненавидел Герцля. Когда в 1904 году пришла весть о смерти сионистского вождя, рав Соловейчик запретил производить поминальную службу и запер двери главной синагоги. Но два энергичных сиониста сбили замок, и церемония была проведена. Одним из них был Зеев-Дов Бегин — отец Менахема Бегина. Другой — Мордехай Шайнерман — дед Ариеля Шарона.
Прошло лет пятьдесят. И какие это были годы! Две мировые войны и множество других событий пронеслись над миром. В 1941 году погибло огромное большинство евреев Бреста.
Но однажды в Израиле ультрарелигиозный еврей напомнил Менахему Бегину (тогда ещё не премьер-министру) о «хулиганском поступке» его отца. Такое «преступление» как неподчинение указанию рава Соловейчика не могло изгладиться из памяти соответствующих кругов. Ни при каких обстоятельствах!
Вообще-то сионизм не ощущал недостатка во врагах и недоброжелателях. Черносотенцы, как известно, всех евреев не жаловали. Но сионистов выделяли особо. Казалось бы, идея увезти евреев куда-то в Азию должна была бы им нравиться. Но так рассудили среди них немногие. Ибо, во-первых, это была не просто Азия, а святая (и для христиан) земля. Во-вторых, отъезд евреев туда был пока что невелик, а национальные чувства у них уже явно разгорелись. В-третьих, и это главное, антисемитские мотивы и вообще трудно рационально объяснить. Черносотенцы правильно поняли, что сионисты являются национальным авангардом еврейского народа. Поэтому приписывали им самые злокозненные, самые фантастические планы: разжигание мировой революции, захват евреями власти над миром и т. п. И, конечно, черносотенцам, активным погромщикам, не нравилась еврейская самооборона. Черносотенная печать предостерегала своих читателей от наивности: нельзя верить в переселенческие планы сионистов, в их сдержанность в вопросах общероссийских. Это все для отвода глаз. На самом-то деле они Россию погубить задумали! Кроме угрозы физического насилия «Черная сотня» была опасна и своей близостью к властям Российской Империи.
Но и злейшие враги черносотенцев, социал-демократы, выступали против сионизма. И меньшевики и, особенно, большевики (ленинцы). Этим не нравилось, что сионисты отвлекают евреев от участия в русской революции.
А на еврейской улице, кроме большинства религиозных, против сионистов выступали, понятно, сторонники ассимиляции. И их противники — все те, кто считал возможным добиться для евреев равноправия и национально-культурной автономии в странах рассеяния. Они считали сионизм в лучшем случае только красивой утопией. Возможно, что он вернет еврейству нескольких заблудших овец, но для масс не годится. А в худшем, видели в сионизме не национально-освободительное движение, как у других народов, а глупые националистические бредни, которые отвлекают евреев от реально достижимых целей. Ведь в восточной Европе счет евреев шел тогда на миллионы, а в Стране Израиля на десятки тысяч. И трудно было представить себе обратную картину.
Так что не в тепличных условиях рос и развивался сионизм. Но, несмотря ни на что, дело шло.
Вернемся к Трумпельдору. По возвращении из плена он поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, сдав экстерном экзамен на аттестат зрелости. Ему, герою, полному георгиевскому кавалеру, никакие процентные нормы преградой не были. А пенсия давала возможность сносно существовать. Видимо, в эти годы его толстовство приобрело социалистическую (и даже коммунистическую) окраску. Какую-то роль здесь сыграли лекции М. И. Туган-Барановского, которые он прослушал в университете. Это был крупнейший тогдашний русский экономист, «легальный марксист», то есть сторонник эволюционного развития. Он разрабатывал идею поселений, созданных на социалистической основе. Эта тема тогда широко обсуждалась. (Кстати, Туган-Барановский высоко оценил в прессе сионистские устремления).
В частном письме, написанном в те времена, Трумпельдор говорит, что в его душе мирно уживаются две идеи — сионистская и коммунистическая. Со сторонниками коммунистической идеи он говорил о сионизме, а сионистам рассказывал о коммунизме. При этом он понимал, что коммунистическую идею будет труднее осуществить, чем сионистскую. (Его уцелевшие письма были опубликованы в 1945 году). Трумпельдор, человек действия, начал проводить обе эти идеи в жизнь. Еще в студенческие годы он пытался приступить к организации еврейских коммун в России. Их участники, по его мысли, должны были пройти трудовую подготовку, а затем совместно выехать в страну Израиля. Тогда эти проекты осуществить не удалось — сионистов в России преследовали.
Известно, что в 1910 году Трумпельдор угодил в Петропавловскую крепость — он бузил вместе с другими студентами по случаю смерти Толстого. Особых бед не было. Его быстро выпустили — полный георгиевский кавалер! В 1912 году, по окончании университета, он уехал в Землю Израильскую. (Напоминаю: ею тогда владели турки.) Зачем он заканчивал университет? Ведь не было шансов работать юристом в Земле Израильской. Здесь, при тогдашнем уровне развития, нужен был только грубый физический труд. И действительно, он работал на полях, управлялся, как умел, одной правой рукой. Во всяком случае, он никому не был в тягость — свою пенсию в серебряных рублях он получал и тут. Но он прибыл в страну не один, а в составе организованной им группы из пятнадцати человек. С мечтой о создании трудовой коммуны. Мечта не сбылась — группа скоро распалась, большинство ее участников покинули страну (явление тогда частое). Трумпельдора это не охладило. Он продолжал проповедовать свои идеи, для чего на короткое время приезжал в 1913 году в Россию и в Вену, на XI сионистский конгресс. С 1913 года он жил и работал в Дгании — первом кибуце в Земле Израильской (основан в 1909 году).