Илья Костыгов – Детективное агентство "ЛИС и компания" (страница 6)
Холли прислонилась к стене и зашипела, отдернув руку, как от ожога. «Тут холодно, – пробормотала она. – Не физически. Время… оно здесь очень густое и неподвижное. Как застывший сироп. Мне трудно дышать».
Тимур развернул свою аппаратуру. Его датчики сходили с ума. «Что за черт… – бормотал он, глядя на экран. – Хрононное поле зашкаливает. Вокруг подвала образовалась зона темпоральной стагнации. Время внутри течет в тысячи, если не в миллионы раз медленнее, чем снаружи. Для него там прошла, может, пара секунд, а для нас – неделя».
«Он не просто остановил часы, – медленно произнес ЛИС, разглядывая старинный брегет на каминной полке. – Он остановил само Время. По крайней мере, в отдельно взятом подвале. Великий часовщик, уставший от тирании собственного божества, решил устроить ему бойкот».
Попытки достучаться или докричаться были бессмысленны. Звук вяз в этой аномальной тишине, не достигая двери. ЛИС попробовал поговорить с ним через дверь, рассуждая о стоиках, о природе времени, о Гераклите и Пармениде. Безрезультатно. Холли пыталась дотянуться до него эмпатически, но наткнулась на гладкую, непробиваемую стену абсолютного покоя. Он не страдал. Он медитировал в сердце остановленного мгновения.
Миссис Пимм была в отчаянии. «Он говорил в последнее время странные вещи… Что устал от вечной гонки. Что секунды – это тикающие кандалы. Что он хочет найти „нулевую секунду“, тот самый миг между вдохом и выдохом вечности, где ничего не происходит… Кажется, он ее нашел».
Ситуация была патовой. Они не могли вломиться. Ждать, пока часовщику надоест, можно было веками – в его временнОм пузыре.
Глава 8: Аргумент из чугуна
Два часа попыток не дали ничего. ЛИС рассуждал. Холли чувствовала. Тимур измерял. Все было тщетно. Они стояли в коридоре перед стальной дверью, которая вела не просто в подвал, а, по сути, в другое измерение. И все это время в углу, прислонившись к стене, стоял Грач. Он не произнес ни слова. Он просто наблюдал, и в его глазах не было ни любопытства, ни озадаченности. Было лишь терпение скалы, ожидающей, пока ее сточит ветер.
Наконец, когда ЛИС в очередной раз закурил, признавая тактическое поражение, Грач молча отделился от стены.
Он подошел к стальной двери. Он не стал ее осматривать, не стал стучать, не стал кричать. Он просто встал перед ней. Прямо, расправив плечи, слегка расставив ноги. Его огромная фигура почти полностью перекрыла дверной проем. Он не скрещивал руки. Он не хмурился. Он просто… смотрел.
Его взгляд, тяжелый, как наковальня, был устремлен в центр двери. Он не пытался прожечь ее, не пытался что-то внушить. Он просто утверждал свое присутствие. Присутствие грубой, неоспоримой, фундаментальной материи. Присутствие человека, для которого время было не абстрактной концепцией, а простой последовательностью действий: вдох, выдох, выстрел.
Минута прошла в абсолютной тишине. Потом еще одна. ЛИС, Холли и Тимур затаив дыхание смотрели на эту странную, безмолвную дуэль. С одной стороны двери был человек, отменивший время. С другой – человек, который сам был воплощением неумолимого, физического здесь и сейчас. Это был спор между метафизикой и чугуном.
Внезапно Тимур ахнул, глядя на свои приборы. «Поле… поле колеблется! – прошептал он. – Стабильность нарушена! Что он делает?!»
Грач ничего не делал. Он продолжал стоять. Но под его молчаливым давлением сама реальность, кажется, начала прогибаться. Аномалия, созданная гением и волей часовщика, столкнулась с чем-то более древним и фундаментальным. С простой, упрямой массой, отказывающейся подчиняться сложным правилам.
Прошло еще две минуты. И тут они услышали звук. Сначала тихий, почти неразличимый щелчок. Потом еще один. Потом звук, похожий на завод пружины. Из-за двери послышалось одно, робкое, неуверенное «тик». А за ним, набирая силу, второе, третье, и вот уже сотни голосов часов слились в оглушительный, радостный хор. Тиканье вернулось. Пульс дома снова забился.
А потом раздался тяжелый лязг. Замок внутри стальной двери провернулся. Медленно, со скрипом, дверь отворилась.
На пороге стоял Аластер Пимм. Бледный, с огромными, безумными и одновременно просветленными глазами. Он был одет в рабочий халат, в руке он держал крошечную отвертку. Он посмотрел на ЛИСа, на Холли, но его взгляд остановился на Граче. Он смотрел на него долго, не мигая. Это был взгляд ученого, увидевшего необъяснимый феномен.
«Я все понял», – тихо сказал часовщик.
Потом он повернулся и пошел вверх по лестнице, к своей жене.
Никто, ни тогда, ни после, не спросил Грача, что он сделал. И никто так и не узнал, что именно понял Аластер Пимм. Возможно, он понял, что даже в самом сердце вечности можно услышать стук, если в дверь стучит сама материя.
ЛИС закрыл блокнот. «Дело №4. Раскрыто. Метод воздействия: метафизический таран. Выводы: против лома нет приема, даже если этот лом – молчание. Счет выставить за сеанс прикладной онтологии».
Дело 5: Дело о заикающемся убийце
Глава 9: Симфония для пишущей машинки и топора
Это дело пахло дешевым портвейном, типографской краской и безысходностью. В затхлой редакции увядающего литературного журнала «Лондонский рефлексант» было найдено тело. Жертва – Игнатиус Крамб, самый ядовитый и влиятельный литературный критик города. Человек, чья рецензия могла как вознести графомана на олимп, так и низвергнуть признанного гения в пучину забвения. Лежал он, раскинув руки, на разбросанных рукописях, а из его груди, как нелепый восклицательный знак, торчал небольшой туристический топорик.
Рядом с телом, на шатком стуле, сидел убийца. Вернее, человек, который отчаянно пытался им казаться. Это был Персиваль Найтли, поэт-графоман, чьи сборники стихов («Слезы асфальта», «Луна в консервной банке») вызывали у критиков гомерический хохот, а у читателей – недоумение. Он был маленьким, худющим, с вечно испуганными глазами и ужасным заиканием, которое превращало любую его фразу в подобие пулеметной очереди с осечками.
Именно он позвонил в полицию и, заикаясь, во всем признался. «Я… я… я его… того. Т-т-топором. За… за… за рецензию на мои гекзаметры!»
Когда команда ЛИСа прибыла на место, картина была сюрреалистической. Полицейские безуспешно пытались записать показания Найтли, но тот так заикался, что протокол напоминал сборник дадаистской поэзии. Сам поэт сидел, понурив голову, с топориком в руках (полицейские не решились его отобрать, опасаясь истерики), и бормотал обрывки своего признания, которое звучало как сон пьяного гробовщика.
«Он… он н-н-назвал мои верлибры… п-п-пустой графоманией! – всхлипывал Персиваль. – Сказал, что моя рифма „любовь-кровь“ была оригинальна в последний раз во времена Байрона! Я п-п-пришел доказать ему… величие моего слога! А он… он смеялся! Я взял т-т-топорик… я его всегда с собой ношу, для вдохновения… И… и… мрак!»
Все выглядело очевидно. Слишком очевидно. ЛИС брезгливо перешагнул через разбросанные листы с графоманскими стихами Найтли и склонился над телом. Он не смотрел на рану. Он смотрел на руки убитого. Пальцы критика были испачканы чернилами. Рядом валялась ручка. А на столе, под рукой убитого, лежал листок с его последней, неоконченной работой. Это была рецензия. Не на стихи Персиваля. А на исторический роман некой Агаты Твистл. И последние слова, выведенные уже слабеющей рукой, были: «…эта книга – пыльный, замшелый пережиток викторианской эпохи…»
«Холли, – тихо позвал ЛИС. – Что ты чувствуешь?»
Холли, стоявшая поодаль, нахмурилась. «Злость. Обиду. Но… не от него, – она кивнула на рыдающего поэта. – Его аура – это страх и желание быть замеченным, пусть даже так. Ярость идет из другого угла. Она старая. Въевшаяся. Пахнет полиролью для мебели и дешевым чаем».
Тимур взломал компьютер критика. Последние поисковые запросы: «График уборки редакции», «Агата Твистл биография», «дешевые топорики для кемпинга купить Лондон».
ЛИС выпрямился. Он посмотрел на перепуганного поэта, который как раз пытался объяснить следователю разницу между ямбом и хореем. Потом его взгляд скользнул по комнате, остановившись на ведре и швабре, скромно стоявших в углу.
«Персиваль, – громко и четко сказал ЛИС, перекрывая его заикание. – Вы бездарный поэт. Но и как убийца вы никуда не годитесь. Мотив неубедителен, алиби смехотворно. Вы просто статист в чужой пьесе».
Глава 10: Убийство как опечатка
Допрос проходил прямо в редакции. ЛИС попросил констебля привести ее. Миссис Хиггинс, уборщицу. Ей было лет семьдесят-восемьдесят, а то и больше, она была похожа на высохший цветок, на ожившую фотографию из прошлого. Она вошла в комнату, держа в руках швабру, как скипетр. На ее лице не было ни страха, ни удивления. Лишь глубокая, вековая усталость.
«Миссис Хиггинс, – начал ЛИС, протягивая ей листок с последней рецензией критика. – Вы читали это?»
Она надела очки в проволочной оправе, пробежала глазами по строчкам и кивнула.
«Да, читала. Он оставил черновик на столе вчера вечером, когда я убирала».
«И вас ничего не смутило в последней фразе?»
Она поджала губы. «Смутило. Неточность».
ЛИС выдержал паузу. Полицейские и бедный Персиваль смотрели на эту сцену, ничего не понимая.
«Я поясню, – продолжил ЛИС, обращаясь ко всем. – Миссис Хиггинс – не просто уборщица. Под псевдонимом Агата Твистл она пишет сентиментальные исторические романы. Это ее хобби, ее тайная жизнь. Мистер Крамб узнал об этом и решил написать разгромную рецензию. Он пришел в редакцию ночью, чтобы поработать. Она в это время здесь убирала. Он дал ей прочитать отрывок, смеясь ей в лицо. И допустил роковую ошибку».