Илья Карлинский – Пурпур и пепел (страница 6)

Береника подошла к парапету и указала на горизонт, где на севере поднимались столбы пыли.

— Иерусалим не просто падет. Он будет стерт. Я видела донесения, Агриппа. ЦарьАнтиох IV Коммагенский уже ведет свои войска на помощь Веспасиану. Наш старый друг Антиох знает, куда дует ветер. Он не ждет, когда огонь лизнет его трон, он сам несет факел, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами мира.

Агриппа обхватил голову руками. В тридцать шесть лет он выглядел на пятьдесят — седые волосы, изможденное лицо, руки, которые дрожали, когда он думал, что никто не видит.

— Что нам делать, Береника? — спросил он, и в его голосе была не просьба о совете, а мольба о спасении. — Ты всегда знала. Ты всегда была сильнее меня. Умнее. Скажи мне, что делать.

Береника смотрела на своего брата долго. Она любила его — той странной, болезненной любовью, которая рождается, когда двое людей проходят через ад вместе. Они были близки, слишком близко, по слухам, хотя это была ложь, порождённая завистью и ненавистью их врагов.

Но она не могла его спасти. Она едва могла спасти себя.

Она сделала паузу, ее пальцы коснулись диадемы на лбу — короны, которая с каждым часом становилась всё тяжелее.

— Ты должен организовать встречу, — приказала она, и в её голосе прозвучала сталь. — Немедленно.

— С прокуратором Флором? Он безумец, его жадность и разожгла этот пожар!

— Нет, — Береника посмотрела брату прямо в глаза, и в этом взгляде была сталь, которой ему так не хватало. — Флор — это прошлое. Нам нужно будущее. Организуй встречу с Веспасианом или с его сыном, легатом Титом.

Агриппа замер, его глаза расширились от изумления.

— С сыном Веспасиана? Он еще молод, его легионы только высаживаются. К тому же, он римлянин до мозга костей, воспитанный при дворе императора Клавдия. Что ты можешь предложить ему, кроме просьбы о пощаде?

— Я слышала о нём. Говорят, он не просто воин. Говорят, он умён. Образован. Человек, с которым можно говорить.

— А если он откажет?

— Я предложу ему ключ к Иерусалиму, — ответила Береника. — Я знаю каждый камень в этом городе. Я знаю, как думают первосвященники и чего боятся фанатики. Я предложу ему победу без долгой осады. А себе... себе я заберу право на жизнь среди руин. Я хочу предложить им наше выживание в обмен на нашу помощь. Это единственное, что у нас есть, брат. Единственное, что они могут захотеть от нас. Мы знаем этот город. Мы знаем его вождей, его укрепления, его слабости. Мы можем дать Риму победу быстрее и дешевле, чем годы осады.

— Ты говоришь о предательстве.

— Я говорю о выживании, — ответила Береника холодно. — Предательство — это когда ты изменяешь тому, кому верен. Я не верна зелотам, которые называют меня блудницей. Я не верна жрецам, которые хотят моей крови за то, что я женщина у власти. Я не верна этому народу, который плюёт мне в лицо каждый раз, когда я пытаюсь помочь им.

Её голос повысился, впервые за разговор в нём прорвалась эмоция — не гнев, а боль, глубокая и древняя.

— Я была замужем три раза, брат. Три раза меня выдавали за мужчин, которых я не выбирала, ради политических альянсов, которые не принесли ничего, кроме унижения. Мой первый муж умер, когда мне было тринадцать. Второй использовал меня как инкубатор для наследников, которых я не смогла родить. Третий был так стар, что умер через два года. — Она сделала шаг к Агриппе, и он увидел слёзы в её глазах, первые слёзы за много месяцев. — Я отдала этому народу всё. Мою юность. Мою красоту. Мою душу. И что я получила взамен? Презрение. Обвинения в разврате. Угрозы смерти.

Она вытерла слёзы резким движением.

— Так что не говори мне о предательстве, брат. Я не могу предать то, чему никогда не принадлежала.

Агриппа молчал. Что он мог сказать? Она была права. Она всегда была права.

Береника резко подошла к нему, обдав запахом дорогих благовоний и холодной решимости.

— Мой народ — это ты и я. Это остатки нашей крови. Всё остальное — это толпа, которая разорвет нас на части, если мы дадим им шанс. Ты хочешь умереть с молитвой на устах в горящем Храме? Пожалуйста. А я предпочитаю жить в Риме, пусть даже в золотой клетке.

Она снова повернулась к панораме города. Солнце теперь стояло высоко, заливая Иерусалим ослепительным, беспощадным светом. Золотой купол Храма сиял так ярко, что на него больно было смотреть.

— Рим непобедим, — произнесла она тихо, словно завершая давний спор с самой собой, — Не потому, что у них больше солдат или лучше сталь. А потому, что Рим — это порядок, сменяющий хаос. Он неизбежен, как старость. Как смерть. И если мы не можем его победить, мы должны стать его частью.

— А если Веспасиан или легат Тит не захотят слушать? — спросил Агриппа, уже сдаваясь под напором ее воли.

— Мужчины всегда слушают, когда им предлагают власть, — Береника коснулась своих губ, на которых застыла циничная улыбка. — И когда им предлагают красоту, которая эту власть освящает. Иди. Отправь гонца.

— А если он откажется?

— Он не откажется, — ответила Береника с странной уверенностью. — Потому что я предложу ему то, от чего римский полководец не может отказаться.

— Что именно?

Береника повернулась обратно к панораме города. Солнце поднялось выше, заливая Иерусалим жестоким светом нового дня.

— Победу, — сказала она. — И себя.

Когда брат ушел, Береника осталась одна. Она смотрела на свои руки — изящные, украшенные кольцами с печатями, которые когда-то ставили на указы о жизни и смерти. Теперь эти печати ничего не стоили.

Она вспомнила царя Антиоха Коммагенского. Его письма, полные осторожных предупреждений. Его верность, которая всегда казалась ей немного старомодной и наивной. Антиох умел хранить традиции, но она... она умела выживать.

— Легат Тит, — прошептала она в раскаленный воздух. — Твой отец хочет империи. Ты хочешь славы. А я хочу всего лишь не превратиться в пепел. Посмотрим, какую цену ты назначишь за союз с царицей, у которой осталась лишь корона из осколков.

Внизу, на улицах, взметнулся новый столб дыма. Храм все еще стоял, величественный и непоколебимый в своем золотом убранстве. Но Береника уже видела на его стенах невидимые тени римских орлов. Она закрыла глаза, и на мгновение ей показалось, что она слышит не крики толпы, а мерный, неумолимый шаг легионов, идущих по ее душе.

Глава 6.

Два часа спустя

Зал совета во дворце Ирода был построен для украшения.

Высокие потолки, поддерживаемые колоннами из египетского порфира. Стены, облицованные полированным базальтом, отражали свет факелов, создавая иллюзию бесконечного пространства. Пол, мозаика из тысяч крошечных камней, изображающая сцены из истории Израиля: Давид убивает Голиафа, Соломон судит между двумя матерями, Маккавеи побеждают греков.

Через два часа после разговора Береники с Агриппой царский дворец наполнился голосами. Агриппа созвал экстренный совет — не официальный, потому что официально у них не было власти созывать что-либо, но достаточно важный, чтобы привлечь всех, кто ещё оставался на их стороне.

Их было немного. Слишком немного…

И здесь была Береника.

Она вошла последней, когда все уже собрались и спорили. Это был старый трюк, который она выучила от своего деда через истории: правитель, который входит последним, устанавливает, что встреча не может начаться без него. Что он — центр, вокруг которого всё вращается.

Конечно, в её случае это была иллюзия. Она не имела реальной власти. Но иногда иллюзия власти бывает достаточной.

Береника окинула взглядом собравшихся. Их было около двадцати — остатки про-римской фракции в иудейском обществе, остатки иродианской аристократии, чьи состояния, титулы и жизни зависели от мира с империей, от благосклонности Рима.

Здесь был Иосиф бен Маттафия, которого она встречала в Кесарии, аристократ, пытавшийся предотвратить восстание и потерпевший неудачу. Молодой священник сидел прямо, его умные глаза наблюдали всё. Рядом с ним — старый Ханан бен Ханан, бывший первосвященник, человек семидесяти лет, чей авторитет когда-то был абсолютным, но теперь рушился вместе с храмовой иерархией. Здесь были богатые торговцы, чьи караваны уже жгли зелоты: Элеазар бен Гарис, чьи караваны курсировали от Александрии до Вавилона, Симон бен Гамалиэль, владевший половиной складов в Нижнем городе, Матфей Левит, чьё богатство от сбора налогов сделало его одним из самых ненавидимых людей в Иерусалиме.

Офицеры храмовой стражи, которые понимали, что против римских легионов у них нет шансов: Иисус бен Сапфат, командир, чья работа была поддерживать порядок в храмовом комплексе, несколько его подчинённых, все в церемониальных доспехах, которые выглядели великолепно, но были бесполезны против римских гладиусов.

И аристократы — остатки старых семей, которые когда-то правили Иудеей, теперь сокращённые до церемониальных ролей. Они сидели на дальнем конце стола, одетые в дорогие туники, украшенные драгоценностями, которые больше не означали власти, только прошлое величие.

Споры стихли мгновенно. Все повернулись к ней — некоторые с уважением, некоторые с вожделением, некоторые с плохо скрытым презрением. Некоторые встали в знак уважения. Другие остались сидеть — маленький акт неповиновения, который не остался незамеченным.