Илья Калинин – Спящая душа. Книга II (страница 7)

Я не обращал на них ни малейшего внимания. Мои мысли витали где-то бесконечно далеко отсюда, за гранью моего внутреннего источника, где в абсолютно черном небе подсознания слабо, но неумолимо пульсировала тонкая изломанная зеленоватая трещина.

Я вошел в гудящие, наполненные голосами коридоры учебного корпуса и привычным, заученным маршрутом добрался до нужной аудитории. Высокие двери были приоткрыты. Я вошел в просторный амфитеатр и направился к самому дальнему ряду, к своему любимому месту у окна. Как всегда, стоило мне сесть и достать письменные принадлежности, вокруг меня образовалась зона абсолютного вакуума — соседние парты сиротливо пустовали. Люди предпочитали толпиться, пихаясь локтями, на передних рядах, лишь бы не сидеть рядом со мной.

Мой взгляд скользнул по аудитории и остановился на напряженной, ссутулившейся спине Джестениса. Он сидел на два ряда ниже, бездумно уставившись невидящим взглядом в чистый пергамент. Три энда назад, когда нас только собрали в группу перерожденцев, он вел себя совсем по-другому. Он был невыносимо шумным, вызывающим, задирал всех по любому поводу, пытался кулаками и криками установить свои порядки, кичился своей огненной маной и смотрел на всех с нескрываемым превосходством.

Сейчас от напускной дешевой спеси не осталось и следа. Он сидел так, словно на его плечи давил невидимый, непосильный груз, сломавший его изнутри.

Прозвенел звонок, резкий и пронзительный, заставив первокурсников торопливо занять свои места. В аудиторию суетливо вошел пожилой профессор истории магии. Он глухо откашлялся, поправил сползающие на кончик носа очки в роговой оправе и начал монотонно вещать у доски, привычно скрипя мелом и рисуя сложные, запутанные схемы древних договоров и магических войн.

Я смотрел прямо на доску, но не видел ни рун, ни дат, ни имен давно почивших героев. Мой разум был полностью погружен в холодные, циничные расчеты.

Сделка с ректором вступила в силу. Инквизиторский контракт уничтожен, удушающий поводок Трибунала снят с моей шеи. Но цена этой мнимой свободы оказалась непомерно высокой. Меня перевели в спецгруппу «Альфа». В отряд, о котором по всей Академии ходили самые жуткие слухи. Студенты шептались, что это отряд смертников, личные цепные псы ректора, где на тренировках убивают друг друга, а выживают только самые жестокие, отмороженные и беспринципные маги. Я должен был стать для них новым куском мяса.

Но взамен я получил нечто бесценное, то, ради чего стоило шагнуть в этот филиал ада, — полный доступ в Запретный архив. И сегодня я собирался забрать свою награду, чего бы мне это ни стоило.

Лекция тянулась мучительно долго, сухие слова профессора сливались в неразборчивый убаюкивающий гул, но внезапно прервались за полчаса до звонка.

Тяжелая дубовая дверь аудитории резко распахнулась, с громким стуком ударившись о каменную стену. Профессор вздрогнул, выронил обломок мела и испуганно замолчал, вцепившись в кафедру.

На пороге стояла Элирия.

Сегодня она выглядела совсем иначе. На ней не было ни привычной строгой мантии преподавателя, ни тем более тяжелого, подавляющего волю плаща боевого инквизитора с серебряной руной. Элирия была одета в простой, но идеально сидящий по фигуре тренировочный костюм из плотной темной кожи, усеянный мелкими потертостями и царапинами от постоянных тренировок с оружием. Ее длинные пепельные волосы были туго заплетены в сложную боевую косу.

Лишенная высоких званий в Ордене Света, свергнутая с пьедестала, она все равно излучала ауру силы. Но теперь в этой силе не было ледяного фанатичного высокомерия. Скорее, это была глухая, затаенная усталость ветерана, взявшего на себя ответственность за тех, кого еще можно спасти.

— Прошу прощения за вторжение, профессор, — ее голос звучал ровно, но заметно мягче, чем обычно. В нем не было командных ноток, только констатация факта.

Ее пронзительный взгляд быстро пробежался по рядам притихших первокурсников и безошибочно остановился на мне. Затем ее взгляд скользнул ниже, выхватив из толпы напряженную фигуру ссутулившегося парня.

— Адепты Димитрий и Джестенис, — негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла Элирия. — Собирайте вещи. Вы идете со мной.

По огромной аудитории мгновенно прокатился тревожный шепот. Студенты переглядывались, явно не понимая, что происходит и куда уводят этих двоих. Я не стал задавать лишних вопросов. Мое лицо оставалось непроницаемым. Я медленно, без суеты поднялся со своего места, сложил чистые пергаменты в сумку, закинул ее на плечо и спустился по длинным ступеням амфитеатра. Краем глаза я заметил, как Джестенис так же молча, словно приговоренный к казни, поднялся со своего места. Его лицо было очень бледным, челюсти плотно сжаты, на скулах выступили желваки.

Мы вышли в прохладный гулкий коридор, и дверь за нами тихо закрылась, отрезая нас от нормальной студенческой жизни. Элирия, не оборачиваясь и не утруждая себя долгими объяснениями, быстрым размеренным шагом направилась в сторону закрытого восточного крыла Академии — туда, где за высокими глухими стенами располагались тренировочные полигоны для старшекурсников.

Мы с Джестенисом шли следом. Тишину нарушал лишь мерный стук наших каблуков по каменному полу. В какой-то момент Элирия немного оторвалась от нас, погруженная в свои невеселые мысли. Мы шли рядом, плечом к плечу, и она нас не замечала.

Я уже мысленно приготовился к очередной порции словесной желчи, глупых претензий или агрессии, которыми он так щедро осыпал меня три энда назад. Я ждал, что он начнет обвинять меня в том, что нас куда-то тащат. Но парень вдруг сбился с шага, немного отстал, а затем решительно поравнялся со мной и заглянул мне в лицо.

— Димитрий, — негромко, но на удивление твердо окликнул он меня.

Я медленно повернул голову и окинул его ровным, ничего не выражающим взглядом.

— Слушаю.

Джестенис вблизи выглядел откровенно изможденным и больным. Его лицо осунулось, под глазами залегли глубокие темные тени, красноречиво свидетельствовавшие о долгих бессонных ночах и постоянных кошмарах. В нем больше не было слепой животной уверенности в своем абсолютном превосходстве над окружающими.

— Я… — он тяжело сглотнул, словно проталкивая сухой колючий ком в горле. Было видно, как тяжело ему даются эти слова, как мучительно он переступает через свою гордость. Но он заставил себя посмотреть мне прямо в глаза. — Я хочу извиниться. Перед тобой. За всё, что было раньше. За свои слова, за угрозы и за то, как по-скотски я вёл себя в начале года.

Я слегка приподнял бровь, не сбавляя размеренного шага и не меняя выражения лица.

— Неожиданно. И что же изменилось, Джестенис? Слава убийцы сектантов заставила тебя резко пересмотреть свое отношение ко мне? Боишься, что я сожгу твой источник во сне?

Парень болезненно поморщился, приняв мой сарказм как заслуженную пощечину, но взгляда не отвел.

— Изменилось абсолютно всё, — глухо, с затаенной горечью ответил он. — В ту ночь в коллекторе… когда мы все наконец поняли, что культ Неопалимого был прямо среди нас, спал в соседних комнатах, я осознал, какое же я на самом деле жалкое ничтожество.

Он нервно, дрожащей рукой провел по растрепанным волосам, глядя куда-то вперед, на удаляющуюся спину бывшей инквизиторши.

— Ты же знаешь, как это бывает у перерожденцев, Димитрий. Мы все здесь чужие. Когда я очнулся в этом теле и моя магия начала проявляться, моя настоящая семья, мои родители… они просто вышвырнули меня на улицу. Как паршивого пса. Для них я стал одержимым демонами. Чужаком, вселившимся в тело их сына. Они отвернулись от меня, как от прокаженного. Им было плевать на мои чувства.

В его сорвавшемся голосе зазвучала застарелая, разрывающая душу боль человека, которого предали и выбросили на помойку самые близкие люди. Боль, которую я, оставшийся совсем один в этом чужом мире, слишком хорошо понимал.

— Я попал в эту Академию и решил, что лучший способ выжить здесь, чтобы меня снова не сожрали, — это стать самым шумным, самым злым и агрессивным. Я огрызался на всех, лез в бессмысленные драки, потому что до одури, до паники боялся, что меня снова растопчут и вышвырнут за порог. Я кичился своей огненной маной, потому что больше у меня ничего не было. Ни имени, ни семьи, ни будущего. А потом появился культ. И я понял, что вся моя показная крутость — просто смехотворный пустяк по сравнению с настоящим фанатичным злом. Пока я изображал из себя вожака и тратил время на оскорбления, настоящий серийный убийца спокойно сидел рядом с нами и улыбался. Ты выжил там, где я бы просто сломался от страха и сдох, моля о пощаде. Мне правда очень жаль, что я вел себя как законченный идиот.

Я долго молчал, обдумывая его слова и вслушиваясь в интонации. Мой внутренний параноик, воспитанный предательством Метиаса, пытался найти подвох. Но в его длинном, сбивчивом признании не было ни капли фальши или попыток выслужиться. Только горькая, тяжелая правда о резком взрослении. Трагедия в подземельях грубо сорвала с него дешевую защитную маску агрессора, обнажив одинокого, до смерти напуганного парня, которого собственная семья выбросила на обочину жизни.

— Извинения приняты, Джестенис, — наконец ровно, уже без всякого сарказма, произнес я, глядя на него. — За эти три энда нам всем пришлось слишком быстро повзрослеть. Забудь об этом. Сейчас у нас проблемы посерьезнее, чем старые обиды первокурсников.