Илья Калинин – Спящая душа. Книга II (страница 6)

Мы помолчали. В тишине комнаты было слышно только тиканье старых волшебных часов на стене. Я оценил, что гоблин не стал лезть с дешевыми утешениями или фальшивым сочувствием.

— Значит, спокойная жизнь официально закончилась, — вздохнул ГмыХ, нарушая тишину, и почесал за острым ухом. — Я же тебя предупреждал в первый день, помнишь? Строгость законов Инквизиции заканчивается ровно там, где начинаются корыстные интересы влиятельных лиц. Как только власти понимают, что из тебя можно выкачать силу, пиши пропало. Перерожденцы — это ресурс. Так чего тебя к Ректору-то таскали, бездушные големы? И почему инквизиторы сняли следящие устройства?

Я доел пирожок, чувствуя, как внутри разливается тепло. Я посмотрел на гоблина. Он сидел передо мной — простой, разговорчивый, искренний. И уязвимый.

Я должен был отстраниться от него. Мой прагматизм и холодный расчет, которые теперь управляли мной, кричали об этом. ГмыХ был хорошим гоблином, но дружить со мной теперь — значит подписать себе смертный приговор. Оруэлл мог попытаться ударить по мне через него. Инквизиция могла попытаться его использовать. А если он узнает о трещине Бездны в моей голове, его зачистит сам Ректор.

Я должен был надеть свою ледяную маску. Ради его же безопасности.

— Инквизиция больше не имеет ко мне никакого отношения, ГмыХ, — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Взгляд стал отстраненным. — Ректор выкупил мой контракт у Трибунала. Полностью.

— Выкупил?! — глаза гоблина полезли на лоб от изумления. Он присвистнул так громко, что зазвенели стекла. — Владыка Магии? Выложил Ордену целое состояние за студента? Это же какие деньги! И чего он взамен захотел? Твою душу?

— Мою магию, — сухо ответил я. — В этом году меня оставили доучиваться в обычном режиме, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но со следующего курса меня официально переведут в класс особых учеников. В спецгруппу. «Альфа».

На этот раз ГмыХ действительно поперхнулся. Он закашлялся так сильно, что его зеленоватое лицо пошло пятнами.

— В «Альфу»?! — прохрипел он, когда к нему вернулся дар речи. Он смотрел на меня так, словно у меня выросла вторая голова. — К этим отморозкам?! Тьфу ты, пропасть! Димитрий, ты хоть понимаешь, на что подписываешься?!

— Понимаю. Элита Академии.

— Какая, к демонам, элита! — взорвался ГмыХ, вскакивая с кровати и нервно расхаживая по моей чистой комнате. — Это не элита, это абсолютные психи! Смертники! Туда ссылают бастардов высших лордов, у которых не все дома, или таких вот… Уникумов, которых обычная программа не берет. Я видел их на полигонах! Они там на тренировках превращают друг друга в фарш с помощью боевой магии, а лекари потом собирают их по кусочкам! У них смертность на зачетах — каждый пятый! Ректор из них личных цепных псов делает!

ГмыХ остановился напротив меня, тяжело дыша. В его глазах читался неподдельный страх за мою жизнь.

— Ты же не боевик, Димитрий, — смягчившись, с болью в голосе добавил гоблин. — Ты умный парень. Книжки читаешь, всё анализируешь. Они же тебя там за неделю сожрут.

Я смотрел на него снизу вверх. Мой правый глаз на долю секунды дрогнул, едва не сорвавшись во Тьму, но я удержал контроль. ГмыХ ничего не понимал. Он видел во мне того спокойного, начитанного парня с Земли, который пытался найти логику в этом безумном мире. Но того парня больше не было. Его выжгло зеленым пламенем.

Остался только Ключ. Идеальный парадокс. Тот, кто должен сойти с ума, чтобы выжить среди других сумасшедших. Тот, кому предстоит войти в Запретный архив и найти способ закрыть щель, через которую на него смотрит мертвый бог.

— Пусть только попробуют сожрать, ГмыХ, — тихо, но так тяжело, что слова, казалось, падали на пол свинцовыми каплями, произнес я. — После того, через что я прошел с Метиасом… тренировки в «Альфе» покажутся мне курортом.

Гоблин замер. Он вгляделся в мое лицо и, кажется, впервые по-настоящему увидел то, что скрывалось за моим спокойствием. Увидел ту пустоту, от которой шарахались студенты в коридорах. Он поежился, словно по комнате пронесся ледяной сквозняк.

— Тебе лучше не приходить ко мне слишком часто, ГмыХ, — я опустил взгляд на остывший чай в кружке. Маска холодности окончательно вернулась на место. — Это опасно. Для тебя. Инквизиция разорвала контракт, но они будут следить. А я больше не хочу никого терять из-за своей слабости.

ГмыХ долго молчал. Я думал, он сейчас обидится, развернется и уйдет.

Но я недооценил этого гоблина.

— Ох и дурак же ты, Димитрий, — вдруг ворчливо, с тяжким вздохом произнес комендант. Он подошел к столу, взял свою пустую кружку и сунул ее в карман жилета. — «Опасно для меня»… Я, между прочим, в этой Академии работаю дольше, чем на свете живет ваш лорд Оруэлл. Я пережил трех ректоров, два пожара на кафедре алхимии и один прорыв низших демонов в подвале пятого корпуса! Меня инквизиторы своими значками пугали, когда ты еще пешком под стол ходил.

Он подошел к двери, взялся за ручку, но обернулся. В его хитрых глазах светилась упрямая теплота, которую невозможно было подделать или выжечь Тьмой.

— Ты главное, не вешай нос, пожиратель сектантов, — ГмыХ подмигнул мне. — И когда пойдешь в эту свою «Альфу», бей первым. А если захочешь нормального чая, а не этой казенной бурды, или просто затошнит от всей этой стерильности, ты знаешь, где моя каморка. Двери у меня крепкие. Никакой трибунал не пробьет.

Он вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

Я остался один. На столе остывал чайник и лежал наполовину пустой кулек с пирожками. Я смотрел на деревянную поверхность двери, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями ледяного расчета и черной маны Разрушения, слабо теплится маленькая искорка человечности.

ГмыХ дал мне то, чего не смогли дать ни могущественный Ректор, ни сломленная Элирия. Он дал мне островок нормальной жизни.

Я подошел к окну и посмотрел на шпили Главной башни. Завтра я войду в Запретный архив. Завтра начнется моя новая жизнь под прицелом Ректора. Бездна ждала.

Но сегодня… сегодня я доем эти чесночные пирожки.

Глава 4

Утро началось с въевшейся в кожу вязкой и серой рутины. Я проснулся задолго до того, как первые бледные лучи солнца коснулись высоких стрельчатых окон нашего общежития. В моей стерильной, до скрипа вычищенной големами-ремонтниками комнате стояла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь моим неестественно ровным дыханием. Вчерашние пирожки ГмыХа и его грубоватая, но совершенно искренняя забота немного притупили чувство сосущей, леденящей пустоты внутри. Но стоило мне открыть глаза и уставиться на ровный, безликий каменный потолок, как привычная маска холодного отчуждения снова намертво сковала мое лицо.

Три энда. Ровно три энда прошло с того дня, как я впервые переступил порог этой огромной Академии. Тогда я был просто парнем, чужаком с Земли в новом теле, наивно полагавшим, что попал в строгую, но понятную систему, где нужно просто учиться, сдавать экзамены, осваивать ману и строить новую жизнь. И целых два энда прошло с той проклятой ночи в подземельях коллектора, когда моя жизнь окончательно, с хрустом разделилась на «до» и «после».

Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, поднялся с жесткой казенной кровати и опустил босые ноги на холодный паркет. Фантомная боль привычно кольнула в давно заживших шрамах на спине и груди. Мое физическое тело полностью восстановилось благодаря ударным дозам зелий инквизиторских целителей, но вот мой внутренний мир… Он напоминал поле после тяжелой кровопролитной бомбардировки, где каждый неверный шаг, каждая сильная эмоция грозили спровоцировать новый, фатальный взрыв.

Я подошел к медному умывальнику и щедро плеснул в лицо ледяной водой, прогоняя остатки тяжелого, липкого сна без сновидений. Из мутного зеркала на меня смотрел юноша с бледной кожей и глазами, в которых больше не было той искры живого интереса. Ирэн мертва. Мерелиана растерзана на ритуальном обелиске. Метиас, с которым мы делили хлеб, оказался хладнокровным чудовищем, годами скрывавшимся под маской друга.

И я остался один. Совсем один в этом огромном каменном муравейнике, где каждый встречный теперь искренне считал меня то ли героем, то ли чудовищем, что в реалиях этого мира было практически одно и то же.

Я натянул чистую белую рубашку, надел темный академический сюртук и тщательно, методично застегнул его на все пуговицы до самого горла, словно облачился в глухую, непробиваемую броню. Поправил воротник, глубоко вздохнул, загнав все эмоции в самый дальний угол сознания, и вышел из комнаты, тихо притворив за собой новую, намертво вделанную в косяк дверь.

Путь до Главного учебного корпуса давно превратился в ежедневное изматывающее испытание на прочность нервной системы. Я шел по широким аллеям, вымощенным белым камнем, вдыхая утренний воздух. Но красота высоких башен, ухоженных садов и журчащих фонтанов Академии больше не трогала меня. Я видел лишь искусно выстроенные декорации. Декорации, за которыми плелись грязные политические интриги, скрывались пыточные тайны Инквизиции и ломались судьбы таких перерожденцев, как я.

Студенты, спешащие на утренние лекции с охапками свитков, реагировали на мое появление предсказуемо и абсолютно одинаково. Стоило мне приблизиться на десяток шагов, как шумные, смеющиеся компании мгновенно замолкали и торопливо, почти в панике, расступались. Их взгляды, полные суеверного ужаса, болезненного любопытства и затаенной брезгливости, физически ощущались на моей спине. Для них я был тем самым проклятым первокурсником, который голыми руками выжег источник высшего жреца культа Неугасимого Пламени.