Илья Игнатов – Назад в 2001. Второй старт (страница 1)
Илья Игнатов
Назад в 2001. Второй старт
Глава 1. Мама
— Максим, если ты ещё раз уснёшь с включённой лампой, я её унесу. Будешь читать на кухне.
Я открыл глаза.
Над головой висела полка. На полке стоял жёлтый автобус с отбитым бампером. Я хорошо помнил, куда делся этот бампер: сунул игрушку под шкаф, а отец доставал её металлической линейкой. Зацепил спереди, дёрнул — пластмасса не выдержала. Мне было семь. Потом автобус много лет стоял именно здесь, пока я не решил, что взрослому человеку в комнате не нужны детские игрушки.
Я лежал под тяжёлым одеялом. У правого локтя упирался в бок скомканный носок. За стеной звякнула ложка о стакан.
— Ты меня слышишь?
Голос был маминым.
Не запись, которую я иногда находил в старой видеокамере. Не то, что мозг воспроизводил спросонья, когда весь день разбираешь семейные фотографии. Она говорила из кухни и была недовольна.
Я сел так быстро, что стукнулся затылком о полку.
— Вот, — сказала мама. — Проснулся. Я же говорю, эту полку надо перевесить.
В комнате пахло пылью от книг, мокрой шерстью и краской. За окном стояла голая рябина. На подоконнике лежал строительный карандаш, которым отец отмечал крепления, когда последний раз пытался переставить мою мебель.
Я смотрел на дверь и не мог заставить себя встать.
Последнее, что я помнил, было совсем другим. Папка с квитанциями на пассажирском сиденье. Белый свет встречной машины на мокром асфальте. Телефон, завалившийся куда-то под ноги. Перед этим я собирался позвонить отцу, но решил: сначала доеду, потом спокойно поговорим.
Потом — удар.
Теперь из кухни пахло жареным луком.
Я поднял руку. Кожа на костяшках была гладкой. На запястье исчез шрам от разбитого стекла, оставшийся после ремонта склада. Я согнул пальцы, разжал, провёл ладонью по лицу.
Подбородок кололся. Но лицо было узким, чужим на ощупь и одновременно слишком знакомым.
У кровати стояли мои старые тапки. Один выцвел сильнее другого, потому что я любил оставлять его на солнце. Я сунул ноги, поднялся и на секунду приготовился к привычному тянущему ощущению в пояснице.
Ничего не потянуло.
Колени тоже молчали. Я сделал шаг и едва не ударил дверь лбом: тело двинулось охотнее, чем я ожидал.
Мама стояла у плиты в голубом халате. Зажим для волос держал причёску кое-как, и она локтем откидывала прядь со лба, потому что обе руки были заняты. На сковороде лежали вчерашние макароны. Она подцепила их деревянной лопаткой, перевернула, выключила газ.
Я остановился на пороге.
— Мам.
— Ага. И тебе доброе утро. На часы посмотри.
На стене висели часы с нарисованными кофейными чашками. Часы, которые однажды упали с гвоздя и с тех пор опаздывали. Я смотрел мимо них, на маму.
Ей было сорок. Ни седой полосы у виска, ни осторожных движений, ни той усталости, которую я привык находить в последних фотографиях. Она сердито открыла шкафчик, вытащила тарелку и поставила на стол.
— Что с тобой?
Я шагнул к ней и обнял.
Она замерла. Потом прижала лопатку мне к плечу и сказала:
— Максим. Горячая же.
Я отступил, не сразу разжав руки.
— Ты чего? — уже тише спросила она.
— Сон приснился.
Это была единственная фраза, которую я сумел произнести без объяснений. Её оказалось достаточно, чтобы мама потрогала мой лоб.
— Температуры вроде нет. Садись. Сейчас чай налью.
Я сел на свой табурет. На нём по-прежнему не хватало одного круглого гвоздика. Маленькая ямка впилась в ладонь, когда я ухватился за край.
Мама подвинула сахарницу.
— Только не две ложки. Ты сначала попробуй. Я уже положила.
Я хорошо помнил эту сахарницу. В две тысячи четырнадцатом я завернул её в газетную бумагу, отнёс в кладовку и написал на коробке «кухня». Словно это слово могло объяснить, почему мне жалко выбросить старый пластмассовый предмет с обломанной ручкой.
Сейчас сахарница была целой. На крышке блестели две капли воды.
— Ты вчера поздно лёг? — спросила мама.
— Не помню.
— Очень содержательный ответ. Учиться когда-нибудь начнёшь?
Я отпил чай. Он обжёг язык.
Странно: именно это помогло. Не рассуждение о времени, не попытка проверить реальность, а совершенно обычный ожог. Я выдохнул, поставил стакан и посмотрел на календарь возле холодильника.
Март. Две тысячи первый год. Пятый день был обведён карандашом: «Вернуть книгу Н. А.». Под шестым мама написала время какой-то встречи, а восьмое обвела красной ручкой.
Двадцать пять лет назад.
Я потёр шею.
— Сегодня понедельник?
— Пока да. А у тебя как?
— Тоже.
Мама присела напротив и внимательно посмотрела на меня. Я видел, как она решает, идти ли сегодня в библиотеку или оставить дома странного сына. Мне очень хотелось, чтобы она осталась. У меня даже появилось сразу несколько разумных причин: недомогание, давление, скользкие улицы, ещё что-нибудь.
— Я нормально, — сказал я прежде, чем начал придумывать ей болезнь. — Правда. Просто очень неприятный сон.
— Тогда ешь. Неприятный сон сытнее не делает.
Она вернулась к плите.
Я с трудом проглотил первый кусок. Второй пошёл легче. После третьего выяснилось, что я страшно голоден. Восемнадцатилетний организм, видимо, не собирался ждать, пока сорокатрёхлетний человек разберётся в происшествии.
На холодильнике магнитом держался листок с моим расписанием. Экономический факультет. Первый курс. Сегодня — высшая математика, затем история и иностранный язык. Сбоку моим почерком было написано: «Сдать реферат!!!».
Три восклицательных знака. Будущий специалист по закупкам начинал с тех же методов управления, что и многие директора: повышал важность задачи пунктуацией.
— А отец где?
— На работе, где ему ещё быть? У него ранняя. Вечером обещал хлеб принести. Если забудет, ты зайди.
Отец на работе. Мама наливает чай. Я опаздываю на математику.
Это был мой обычный день, который однажды закончился и больше не повторялся. Только в тот день я не знал, что он стоит чего-нибудь особенного.
Я поднял взгляд.
— Ты сегодня во сколько вернёшься?