Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 9)

Лисий смотрел на него, а потом на табличку, где всё ещё виднелись нацарапанные контуры бухты.

– Учитель? – тихо позвал Публий, – я вижу картинки и голоса и не знаю, что с этим делать и как их трактовать.

– Продолжаем урок, Публий. Надо подумать, что можно с этим сделать. Расскажи мне ещё, расскажи всё, что видишь и слышишь, но запомни сейчас и навсегда. Будь осторожен и думай, кому рассказывать об этих голосах, а кому нет. В злых руках эта информация не должна никогда оказаться, ибо это может тебя погубить. Люди могут решить, что ты душевнобольной, и тогда все двери для тебя закроются.

Лисий попытался вернуться к тексту Гомера, но уже не мог сосредоточиться. Он видел, как Публий, закончив карту, отложил табличку и уставился в окно, на солнечный зайчик, но взгляд его был устремлён куда-то далеко, за стены дома, за пределы Рима, в ту самую бухту, которую он только что нарисовал.

В тот день Лисий закончил занятие раньше, сославшись на внезапную головную боль, ему нужно было побыть одному. Он удалился в свою скромную комнату, предоставленную ему в доме, и долго сидел на краю жёсткой кровати, уставившись в белую стену. Он, афинянин, стоик, веривший лишь в мировой разум, проявляющийся через незыблемые законы природы и логики, столкнулся с чем-то иррациональным, не укладывающимся ни в какие рамки.

Прошло несколько дней, внутреннее напряжение Лисия росло. Публий вёл себя как обычно, был внимателен, усерден, почтителен. Но эта странная способность проявлялась вновь и вновь. Рассказывая о битве при Фермопилах, мальчик пересказал героическую историю о трёхстах спартанцах, он описал, как камень под ногами царя Леонида был горячим от полуденного солнца и скользким от пролитой крови, и как эхо персидских боевых кличей, многократно отражаясь от скал, доносилось до защитников прохода уже искажённым, похожим на отдалённый рёв зверя.

Лисий больше не мог выносить этого в одиночку. Ему нужен был совет, взгляд со стороны, пусть даже и не совпадающий с его. В Риме жил его старый друг, грек по имени Филолай, они вместе начинали учиться в Афинах, но их пути разошлись. Лисий углубился в стоицизм, Филолай же увлёкся мистическими учениями пифагорейцев, верой в переселение душ, божественную гармонию сфер и магию чисел. Лисий всегда относился к его идеям со снисходительной улыбкой, считая их причудой. Но сейчас именно такой, нестандартный, мистический взгляд был ему необходим. Лисий разыскал Филолая в его бедном жилище у подножия Авентина, среди свитков, амулетов и странных геометрических чертежей. Тот, худой, с впалыми щеками и горящими фанатичным огнём глазами, с радостью встретил старого друга.

–Лисий, какой ветер занёс тебя в мою берлогу?

–Приветствую тебя, мой старый друг. Мне нужен твой совет, Филолай, как специалиста.

Лисий в общих чертах описал ситуацию, не называя имён, говоря о мальчике из знатной семьи, а Филолай слушал, всё более оживляясь.

–Интересно, очень интересно. Ты говоришь, он как будто видит образы и слышит голоса?

–Мальчик уверяет, что да.

–Приведи меня к нему, Лисий. Позволь мне взглянуть, возможно, у него яркое воображение, либо болезнь.

Подумав и в душе боясь за мальчика, к которому успел привязаться, Лисий решил рискнуть и привёл Филолая в дом Сципионов под благовидным предлогом, якобы тот, как знаток греческой поэзии, может дать мальчику несколько уроков. Филолай, войдя в атриум, тихо прошептал Лисию: –Сильное место, давление здесь прямо ощутимое.

Публия привели на урок, и Филолай начал непринуждённую беседу, спрашивая его о любимых героях, о том, что он думает о судьбе Гектора, о гневе Ахиллеса. Публий отвечал умно и сдержанно, как и подобает юному римлянину. Затем Филолай, как бы между прочим, попросил его что-нибудь нарисовать. Мальчик взял табличку, и Филолай начал рассказывать миф о путешествии аргонавтов.

И вновь пальцы Публия ожили, на воске стали появляться корабли и волны, точные очертания пролива Босфор, черты побережья Колхиды. Он описал, как пахнет смолой и потом на борту «Арго», и как утомительно монотонно звучала песня гребцов в открытом море, сливаясь со скрипом уключин. Филолай не проронил ни слова, сидел, впившись взглядом в мальчика, и Лисий видел, как его худое лицо постепенно теряет последние краски, становясь восковым. Филолай уже даже не смотрел на табличку, он смотрел только на Публия. Вскоре мальчик, утомленный, видимо, пристальным вниманием незнакомца, начал клевать носом, и его отвели в покои для послеобеденного отдыха. Лисий и Филолай остались одни в опустевшем таблинуме.

– Ну? – с надеждой и страхом в голосе спросил Лисий. – Просто необычайно живое воображение, не так ли? Как у многих одаренных детей бывает, же?

– Нет, друг мой, это не воображение. Воображение создает образы из обрывков известного. Этот же мальчик черпает образы из источника, недоступного нам. И он точно не болен, с головой у него все в порядке.

– Какой источник? – голос Лисия дрогнул.

– Память, – прошептал Филолай, – но не его собственная, это прямое видение. Он не представляет Трою, он ее видит сейчас, здесь, и это не его память, это память бога, который посылает образы мальчику.

Лисий сглотнул, ему стало не по себе.

– Покажи мне, где спит мальчик.

Лисий повел друга через внутренний дворик в спальню мальчика. Комната была аскетичной: простая кровать, сундук для одежды, кувшин с водой. Дверь была приоткрыта. Они заглянули внутрь. Публий спал на своей узкой постели, его дыхание было ровным и спокойным. Полоска заходящего солнца, пробивавшаяся через решетчатое окно, золотистой пылью ложилась на его лицо и белую тунику. Филолай замер на пороге, выпрямился, его руки опустились вдоль тела. Он не двигался, его лицо стало абсолютно неподвижным, глаза закатились, оставив лишь белки.

Вдруг Филолай ахнул, словно от удара, и отшатнулся, прислонившись спиной к холодной стене. Его тога была мгновенно пропитана холодным потом. Он дрожал мелкой дрожью.

– Ты видел? – прошептал он, и в его голосе был ужас, смешанный с восторгом.

– Что? Я ничего не видел, – Лисий был в панике. Он видел лишь спящего ребенка и солнечный луч.

– Над ним – Филолай с трудом ловил дыхание, его слова были прерывисты. – Сияние бледно-золотое, как на заре. И в нем образ, я не могу разглядеть ясно. Он меняется, переливается. То это женщина в шлеме, с лицом, то юноша с луком и лирой, от которого исходит ослепительный, чистый свет, режущий глаза. Они словно спорят за него, окутывая его своими лучами, оспаривая друг у друга. Минерва, Аполлон, я не знаю, кто из них. Но это боги, Лисий, настоящие боги. Их воля витает над ним, этот мальчик особенный, я таких еще не встречал.

Лисий стоял, не в силах вымолвить ни слова.

– Слушай меня, Лисий, и запомни хорошенько. Ты не можешь учить его как обычного ребенка. Ты не можешь втиснуть его ум просто в грамматику и риторику. Его разум не обычный сосуд, который нужно наполнить знаниями. Твоя задача – помочь ему понять то, что ему уже дано, научить его управлять этим даром и не бояться. Научить его отличать истинное знание от простых фантазий, иначе это пламя сожжет его хрупкий разум изнутри, и мальчик сломается.

Они молча вышли из дома Сципионов. Лисий провожал друга до ворот, чувствуя себя совершенно разбитым и опустошенным. Возвращаясь в таблинум, он остановился перед столом, где лежала табличка Публия с картой Трои. Воск уже начал слегка подтаивать от жары. Он провел пальцем по гладкой поверхности, стирая часть линий. Здесь, на этой невзрачной поверхности, ребенок вывел карту, которую мог бы нарисовать лишь опытный стратег, много лет изучавший местность, или очевидец, стоявший на том берегу.

Лисий поднял голову и посмотрел на маски предков, молчаливо взиравшие на него из ниш атриума. Восковые лица с пустыми глазами, хранители славы и долга рода Корнелиев. И ему вдруг, с пронзительной ясностью, стало понятно, что он, Лисий из Афин, философ стоик, оказался втянут в историю, которая будет написана в свитках и на полях грядущих великих сражений и легенд.

С этого дня его уроки с Публием изменились кардинально. Он меньше требовал механического заучивания и больше задавал вопросов. «Почему Ахиллес поступил именно так? Что бы ты сделал на его месте? Не по тексту, Публий. По тому, что ты видишь. Что чувствуешь?» И Публий стал раскрываться. Публий не мог объяснить, откуда он знал то, что знал. Это приходило к нему как озарение, как вспышка света. Иногда, глядя на карту Италии, он мог указать пальцем на какую-нибудь ничем не примечательную долину и сказать: «Здесь будет трудно развернуть конницу, лошади увязнут».

Однажды вечером, когда они разбирали знаменитую речь Перикла, Публий внезапно оторвался от свитка и поднял на Лисия глаза.

– Учитель, ты боишься меня?

– Нет, но я испытываю трепет, Публий, – честно ответил Лисий. – Трепет перед тем, что в тебе есть, перед даром, который мне не под силу до конца постичь.

– Я тоже иногда боюсь, – тихо признался мальчик, – когда карты в голове становятся слишком яркими, а голоса в голове слишком громкими. Но потом всегда приходит тишина.

Лисий смотрел на него и понимал, что Филолай, наверное, был прав. Его задача не просто учить, а помочь. Помочь этому хрупкому, еще не сформировавшемуся сосуду, в который боги влили знания и память, не разбиться под тяжестью собственного дара.