Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 10)

– Учитель, я часто слышу от голоса в голове имя Ганнибал, ты знаешь что-нибудь про него?

Глава 4. История Ганнибала.

Hannibal ante portas (Ганнибал у ворот)

Солнце, поднимавшееся над акрополем, было плоским, блеклым диском в мареве испарений, пыли и дыма. Казалось, что оно не согревало, а лишь подсвечивало густой, многослойный воздух карфагенской гавани – Котона, принадлежащего великой морской державе. К морской свежести примешивалась сладковатая, дурманящая вязь благовоний, таких как кипарис, мирра, ладан. Там же был запах кузнечного дыма из мастерских у порта, где день и ночь ковалась сталь для наконечников, мечей и скоб для кораблей. Дополнялось всё пылью дорог, пылью складов, пылью надежд и страхов. Гавань кипела, как шумящий муравейник. У длинных каменных молов, уходящих в воду, толпились корабли. Ближе к берегу стояли широкобокие грузовые суда, их некрашеные борта были исчерчены царапинами и вмятинами, палубы завалены тюками, брусьями и глиняными амфорами, в которых плескались вода, вино, оливковое масло. Чуть поодаль, изящные и стремительные, качались на легкой волне либурны, быстрые разведчики с узкими корпусами и огромными квадратными парусами, способные на невероятную скорость. Их команды, загорелые до черноты, с ловкостью обезьян перебегали по снастям, готовя суда к выходу в море. И, наконец, гордость Карфагена, устрашающие владыки моря – боевые пентеры. Эти плавучие крепости с пятью ярусами весел возвышались над остальными судами. Их борта, выкрашенные в темно-синий и багряный цвета, были увенчаны заостренными таранами, похожими на клювы хищных птиц. На их огромных парусах были широкие красные полосы, символ мощи и гнева Карфагена, знак, наводивший ужас на врагов от Сицилийских проливов до Гибралтара. Звуковой коктейль был не менее сложен, чем запаховый. Глухой, ритмичный скрип тысяч деревянных деталей, мачт, весел, корпусов, сливался в непрерывный гул. Его прорезали пронзительные крики чаек, круживших над портом в надежде поживиться отбросами. Со всех сторон доносилась мешанина голосов, приглушенные, отрывистые команды, отдаваемые капитанами и начальниками порта, тягучие песни рабов, несущих тяжелые мешки с зерном по зыбким сходням, громкая, торопливая речь менял, сидевших за столиками у входа в гавань и звенящих золотыми и серебряными монетами, отсчитывая платежи за провизию и снаряжение.

На самом его краю, в стороне от главных путей, стояли двое: Гамилькар Барка, чье прозвище «молния» стало синонимом стремительности и ярости. Его высокую, некогда могучую, а теперь чуть сутулящуюся фигуру облачал простой льняной хитон, лишенный каких-либо украшений. Он сознательно снял с себя боевые доспехи, золоченый панцирь и пурпурную хламиду полководца. Сегодня он был не просто полководец, а колонист, правитель, основатель новой земли. Его лицо было обветренным и почерневшим от бесчисленных кампаний под сицилийским и африканским солнцем. Сейчас он снова вспомнил и переживал момент унижения, когда ему, не побежденному на поле боя, пришлось складывать оружие по воле трусливых и алчных стариков, продавших честь Карфагена за мнимый мир. Горькая обида, подобная желчи, подступала к горлу, когда он вспоминал, как ему, спасителю города во время междоусобной войны, пришлось возглавить карательные походы против своих же вчерашних наемников, топча конями тех, кто еще недавно сражался и умирал под его знаменами. Сейчас его ум уже видел новый путь на десятилетия вперед, трудное завоевание Иберии, создание новой базы, накопление сил и, наконец, удар, сокрушающий Рим.

Рядом с ним, застыв в такой же неподвижной позе, стоял его девятилетний сын, Ганнибал. Мальчик был строен и тонок, как клинок, еще не побывавший в бою, но уже готовый сокрушать своих врагов. Его смуглое лицо с большими, темными глазами, казалось, впитывало в себя все вокруг, не упуская ни одной детали. Он видел, как два раба, неся тяжелый ящик, споткнулись о неровный камень на мостовой, и ящик едва не упал в воду, на стражника, лениво прислонившегося к груде канатов. Откуда-то с набережной донесся знакомый запах жареной на углях рыбы, приправленной кориандром и чесноком. Тот самый запах, что стоял возле их дома в Мегаре, где старый слепой нумидиец всегда торговал своей стряпней. Этот запах вызвал в памяти теплое, яркое воспоминание, лицо матери, Имильки, склонившейся над ним вечером, ее улыбку, звук ее голоса, напевавшего колыбельную на старом финикийском наречии. Сердце Ганнибала сжалось от внезапной, острой боли, от осознания, что может не увидеть ее снова.

За несколько дней до отплытия, когда корабли еще только снаряжались в гавани, Гамилькар увел сына из шумного порта в тишину старого города. Они шли по узким, извилистым улочкам, поднимаясь все выше, к акрополю, где среди сияющих мраморных храмов Мелькарта и Танит стояло иное, мрачное здание, храм Баала-Хаммона. Он был сложен из массивных базальтовых блоков, почерневших от времени и бесчисленных дымов. Его стены, лишенные окон, казались слепыми, а низкий, широкий вход напоминал разверстую пасть гигантского подземного чудовища. Уже на подходе запах изменился. Исчезли морская свежесть и запахи рынка. Их сменила тяжелая, неподвижная атмосфера, густая от испарений, которые веками копились внутри. Гамилькар шагнул во тьму, и Ганнибал, сжимая его руку, последовал за ним, чувствуя, как холодный каменный пол забирает тепло из его сандалий. Внутри царил полумрак, едва разгоняемый пламенем факелов, закрепленных в железных кольцах на стенах. Своды храма были намеренно низкими, давящими, они нависали над головами, словно пытаясь раздавить всякого, кто осмелился войти. Аромат был удушливый, с запахом тлеющего ладана, но к нему примешивались иные, более жуткие ароматы: медный привкус крови, гнилостное амбре, исходившее от дренажных канав, куда стекали внутренности жертвенных животных. Стены храма были покрыты выцветшими фресками, сюжеты которых угадывались уже с трудом. Ганнибал рассмотрел изображения процессий, несущих дары, и жертвоприношений, фигуры жрецов с заостренными головными уборами заносили ножи над склоненными головами животных и людей. Лики богов были искажены гримасами мощи и безразличия.

В центре зала пылала гигантская медная чаша-жаровня, установленная в углублении в полу. Пламя, вырывавшееся из неё, было тёмно-оранжевым, почти красным. Из тени за жаровней возникла фигура верховного жреца. Это был древний старец, чьё тело состояло из кожи да костей, обтянутых сухой, тёмной, как пергамент, кожей. В его глазах Ганнибал увидел только молочную белизну, жрец был слеп. Жрец был облачён в длинные одеяния из чёрной шерсти, расшитые серебряными нитями, изображавшими змей и молнии. На голове его красовался высокий головной убор, придававший ему сходство с гигантской погребальной урной. Жрец заговорил, но он не обращался ни к Гамилькару, ни к Ганнибалу. Жрец произносил ритуальные формулы, говорил о вечном гневе, о долге, о жертве, необходимой для возрождения. Слова его были полны угроз и предсказаний бед, но произносились они с ледяным, безразличным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. Гамилькар, не проронив ни слова, вытолкнул сына вперёд, к самому краю пылающей жаровни. Ганнибал почувствовал невыносимый жар. Он обжигал ресницы, сушил слизистую носа и горла. Гамилькар взял руку сына и, не глядя ему в глаза, задержал её над пламенем. Первые секунды Ганнибал не чувствовал ничего, кроме страха, а затем пришла боль. Боль была нарастающей, будто раскалённые иглы впивались в его ладонь, прожигали кожу, достигали кости. Его мозг требовал отдернуть руку, спастись, слёзы выступили на глазах, но Ганнибал сжал зубы, чувствуя хватку руки отца. Сквозь пелену боли и слёз ему начали являться видения. Он увидел море огня, пожирающее город с белыми стенами и красными черепичными крышами, услышал далёкие, искажённые ужасом крики на незнакомом языке, – это были крики римских легионеров. Он почувствовал смрад горящей плоти и крови. Ему внушали ненависть, и Ганнибал принял эту ненависть всем своим детским сердцем.

Ганнибал больше не чувствовал жара, а видел, как огонь подчинялся ему и уничтожал всех врагов на его пути. На протяжении всего действия в глубине зала, за пределами круга света, молча стояли другие жрецы, помоложе, и несколько телохранителей Гамилькара в простых туниках, с мечами за спиной. Старшие жрецы смотрели с одобрением, они читали могущественное заклинание, которое должно было связать судьбу этого мальчика с волей грозного бога. Баал-Хаммон будет ими доволен. Младшие жрецы, некоторые из которых были немногим старше Ганнибала, обменивались испуганными взглядами. Телохранители, ветераны многих кампаний, смотрели с мрачным пониманием. Они прошли через войны и знали, что такое боль и жестокость, они чувствовали, как закаляется воля будущего полководца, и в их взгляде читалось уважение и молчаливое одобрение.

Когда Гамилькар наконец отпустил его руку, Ганнибал медленно опустил её. Ладонь пылала огнём, кожа была красной и покрытой волдырями. Он смотрел на своё обожжённое тело, потом поднял глаза на отца. И Гамилькар увидел то, что хотел. Детская мягкость испарилась, остался лишь холодный, безжалостный блеск. И так, клятва была дана, жертва принесена, дорога в Рим теперь была открыта.