Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 12)

В это время боги Карфагена шептались друг с другом: «…Они ушли из святилища, унося с собой печать нашей воли. Мы, древние духи Карфагена, наблюдали. Для нас время течет иначе, годы – как волны, накатывающие на берег, каждая приносит и уносит песчинки судьбы. Карфаген, этот шумный, душный город, остался позади. Корабль, что привел отца и сына в Испанию, плыл по нашей воле; мы наполнили его паруса упругим, неумолимым ветром, что дул строго на запад, прочь от старого города. К той земле, что станет сыну с нашей печатью наковальней, горном и кузницей. Испания встретить их суровой, мощью и поможет Ганнибалу закалить характер. Мы видели, что его первым учителем стал старый нумидиец по имени Завар. Меч в руках Ганнибала был сначала непослушным, мозолящим ладони обрубком дерева, потом стал сталью. Мы видели, как Ганнибал падал на раскаленный от солнца грунт, заливаясь потом, пылью, прилипающей к коже. Видели, как кровь сочилась из сбитых суставов и разбитых губ. Видели, как в его глазах вспыхивала яростная молния. Снова и снова, и мы довольны увиденным…».

Гамилькар, поглощенный бесконечными войнами с непокорными иберийскими племенами и укреплением своей власти, появлялся на тренировки сына редко. Но его приход был для Ганнибала всегда приятным событием. Гамилькар всегда стоял молча, его взгляд, тяжелый и пронзительный, был для сына страшнее криков Завара. Однажды, увидев, как Ганнибал, едва отбив атаку трех старших воинов, на мгновение опустил щит, чтобы вытереть пот со лба, Гамилькар молча подошел, выхватил меч у одного из бойцов и нанес яростный рубящий удар. Ганнибал инстинктивно подставил щит. Глухой удар, словно колокол, прокатился по плацу. Мальчика отбросило на землю, щит треснул. «Враг не даст тебе передышки, чтобы убрать соль с глаз», – говорил Гамилькар ледяным тоном, бросая меч владельцу. «Слепота в бою сейчас, вечная слепота потом». Гамилькар ушел, не оглядываясь, а Ганнибал лежал, сжимая распухшее запястье, и в его глазах горело холодное, обжигающее понимание, урок был усвоен.

Но одного умения рубить и колоть было мало. Ум, стратегия, видение – вот что отличает полководца от солдата-рекрута. Гамилькар призвал к себе двух новых наставников. Первый, старый грек по имени Ментор, видавший рассвет и закат великих империй. Он расстилал перед Ганнибалом огромный, испещренный знаками свиток. Вот Апеннинский сапог, вот Альпы, он учил Ганнибала географии, показывая все секреты и способы преодоления препятствий. Учил истории, про Ксеркса, чья армада уперлась в узкий проход. Ганнибал глотал эти знания, ночи напролет он проводил над восковыми табличками, углем на керамических черепках, выстраивая и перестраивая диспозиции, мысленно ведя легионы через перевалы, закладывая основы тактики, которой суждено было потрясти мир.

Вторым учителем был тучный карфагенянин по имени Абдмолоч, чья тога всегда пахла кожей, пергаментом и монетным металлом. Тот учил, что война – это продолжение торговли иными средствами, а наемник, которому задерживают плату, ищет нового хозяина. Армия – это не только мечи, еще это мука, вино, соль, упряжные волы, подковы, корабельные канаты. Самая громкая победа может быть сведена на нет одним пустым амбаром. Он учил искусству логистики, предвидеть, просчитывать, растягивать. Ганнибал, привыкший к суровой, почти аскетичной простоте военного лагеря, с изумлением открывал для себя, что битву можно выиграть, даже не вступая в нее, перекупив вождя соседнего племени, организовав диверсию в тылу врага или уничтожив всего один ключевой обоз с продовольствием.

*****

Годы текли, как воды под знойным испанским солнцем, то медленно и плавно, то внезапными, бурными потоками. Юноша становился мужем. Его тело, закаленное в бесчисленных схватках и в беге по окрестным холмам, было сильным, жилистым, лишенным лишнего жира. Его ум, отточенный уроками Ментора и Абдмолоха, стал гибким, как клинок, и острым, как игла. Он учился говорить на иберийских наречиях, понимать гордый и независимый нрав местных племен. Он сидел с их старейшинами, пил с ними густое пиво, слушал их песни, тем самым завоевывая союзников.

Ганнибал был невысок, крепко сложен, сбитый, с невероятной концентрацией силы в каждом сухожилии. Широкие плечи, грудь, подобная кузнечным мехам, короткие, мощные ноги, привыкшие к любым трудностям. Кожа смуглая, оливкового цвета. Глаза казались неестественно яркими. Распахнутые, огромные, темно-карие, почти черные. Но это была не бархатная тьма – это была чернота раскаленного железа, тлеющего угля. Взгляд его был гипнотически острым и всевидящим. В этих глазах жила фанатичная, нечеловеческая решимость. Они горели лихорадочным огнем и излучали непоколебимую уверенность в своей звезде. Это был взгляд, от которого холодела кровь даже у закаленных ветеранов. Нос крючковатый, с выраженной горбинкой, который римляне будут с ненавистью копировать на карикатурах. Ноздри обычно раздуты, как у разъяренного быка. Брови густые, черные, сросшиеся на переносице, что придавало его взгляду постоянное выражение сосредоточенной, почти яростной мысли. Губы тонкие, сжатые в бескровную нить. Они не улыбались. Они могли лишь изредка кривиться в усмешке, больше похожей на оскал, обнажая крепкие, стиснутые зубы. Волосы и борода черные, как смоль, жесткие. Его знаменитая борода – предмет ухода и гордости карфагенского аристократа. Она придавала его лицу дикий, почти первобытный вид, вид пророка или безумца, пришедшего с края света. Его руки короткие, сильные, с грубыми пальцами воина.

Племя олькадов, чьи земли лежали к северу и формально подчинявшиеся Карфагену, взбунтовалось. Их вождь, молодой и честолюбивый, поверил сладким речам римских эмиссаров, сулившим золото и независимость. Их главный город, Альталия, был крепок и стоял на высоком скалистом холме; его стены были сложены из массивных каменных блоков, а единственные ворота защищала мощная башня. Гамилькар, связанный жестоким противостоянием с другим племенем, вызвал к себе сына и приказал покорить непокорный город. Ганнибал отобрал пятьсот человек; ядро составили ветераны-ливийцы, к ним он добавил горстку неутомимых нумидийских всадников и отряд иберийских пращников с гор, чьи свинцовые пули сбивали птицу на лету. Он обошел ряды, называя многих по именам, проверяя сбрую, щупая наконечники копий, встряхивая мехи с водой. Он говорил с ними коротко, ясно, без пафоса, но с уважением, которого заслуживали воины. Поход к Альталии был стремительным марш-броском через холмы, поросшие дубами. Город, и вправду, выглядел неприступным. Высокие стены, единственные ворота, над которыми виднелись зазубренные силуэты защитников. Вождь олькадов, наслышанный о молодости противника, выслал гонца с насмешливым предложением: «Уходи, щенок Барки, пока не отрубили твой юный хвост. Наши стены не по зубам молочным псам». Ганнибал прочел послание, свернул его и бросил в костер. Он не ответил и вместо этого три дня потратил на тщательнейшую разведку. Он объехал город, изучая его, выискивая сильные и слабые стороны. И он нашел его ахиллесову пяту. Северная стена была чуть ниже других, потому что скала в том месте была почти отвесной, и защитники полагались на неприступность природы. Но природа, как знал Ганнибал, – союзник того, кто умеет читать ее знаки. Он заметил трещины в скале, цепкие кустарники, узкий карниз, невидимый снизу.

Последний луч солнца угас за зубчатым гребнем западных холмов, и над Альталией медленно, неотвратимо опустилась вместе с ночью некое подобие глухого, бархатного савана. Луна, верная служительница богини Танит, на сей раз отвернула свой лик, укрывшись за сплошной, низко нависшей пеленой туч. Темнота была такая, что казалось, стирала границы между небом и землей, между скалой и пропастью, превращая мир в единую, слепую, безвоздушную субстанцию. Лишь редкие огоньки на стенах крепости, да далекий, холодный блеск одиноких звезд на временно разорвавшемся небесном полотне, указывали на то, что жизнь еще теплится в этом каменном гнезде.

Для Ганнибала, чье тело, слившись с холодным камнем утеса, уже час не двигалось, эта тьма была союзником. Он лежал на небольшом, скрытом от посторонних глаз карнизе, в двухстах шагах от подножия восточной стены Альталии. За три дня до этого Ганнибал начал осуществление своего плана. Мелкие отряды карфагенян, преимущественно нумидийская конница, начали демонстративно тревожить окрестности Альталии, перехватывать обозы, нападать на мелкие группы дровосеков без реальной попытки штурма. Целью было показать свое присутствие, раздражать, вынудить защитников постоянно быть начеку, изматывая их нервы. Одновременно, лазутчики, говорившие на наречии олькадов, просачивались в соседние селения, распуская слухи о неопытности молодого Ганнибала, о его нерешительности, о том, что он боится штурмовать такие стены. Слухи доходили до вождя олькадов, укрепляя его в уверенности, что этот «щенок Барки» лишь бряцает оружием, не решаясь на настоящую битву. Теперь, в эту ночь, основные силы Ганнибала, числом около четырёхсот человек, были разделены на две части. Ливийская пехота в своих синих плащах и бронзовых шлемах, иберийские наемники в кожаных доспехах и горстка нумидийцев, оставив коней, заняла позиции в кустарнике у подножия западного подъема к крепости. Им была отведена роль громадного, шумного, отвлекающего колокола. Ровно в тот момент, когда ночь достигла своей максимальной, предрассветной густоты, когда смена караула на стенах только что прошла и новые часовые еще не вошли в ритм, а старые уже мечтали о сне, по сигналу, короткой вспышке факела из долины, этот колокол обрушился на врата. Это была инсценировка. Десятки факелов внезапно вспыхнули в темноте. Все наполнилось оглушительным грохотом, воины били мечами и секирами о щиты, сотрясая медные умбоны и деревянные доски, этот лязг был призван имитировать звук готовящихся таранов и лестниц. Сотни глоток издавали нечленораздельные, звериные крики на десятке наречий. В сторону стен полетели камни из пращей, для создания иллюзии начала интенсивного обстрела. Эффект превзошел ожидания. Со стен крепости донеслись сперва растерянные выкрики, затем тревожные свистки рожков, и, наконец, яростные команды. В бойницах замелькали десятки силуэтов, на опасный участок, к главным, массивным дубовым воротам, уставленным дополнительными завалами из камней и заостренных кольев, бросились лучшие лучники и копейщики олькадов. Они видели перед собой яростного, но неорганизованного противника, безумно штурмующего самые сильные их укрепления.