Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 13)

А в это время, в абсолютной, гробовой тишине на противоположной, восточной стороне крепости, начиналось главное действие. Сто человек стояли у подножия отвесной скалы. Все они были иберийцами, детьми суровых гор. Их лица и руки были до единого миллиметра зачернены смесью густой сажи и бараньего жира, дабы не выдать ни бликом потного глаза, ни бледностью кожи. На них были только короткие, не стесняющие движения штаны из грубой ткани и легкие кожаные сандалии с разрезанной подошвой для лучшего сцепления. В зубах каждый сжимал короткий, отточенный до бритвенной остроты иберийский кинжал – фалькату, с изогнутым лезвием, идеальным для быстрого и тихого убийства. Руки должны были оставаться абсолютно свободными. Ведущим этой горстки был сам Ганнибал. Он скинул свой офицерский панцирь и был одет также, как остальная группа. Цепляясь за малейшие выступы, чувствуя холод ночного камня под пальцами, они, как одна тень, поползли вверх. Движения их были медленными, плавными, почти змеиными, каждый мускул был напряжен до предела, каждый палец впивался в камень с силой, достаточной для удержания не только тела, но и жизни. Пальцы, привыкшие к грубой работе, считывали малейшие неровности, тонкую трещину, крошечный выступ, цепкий кустик колючего горного кустарника, проросший в расщелине. Ноги, упираясь в едва заметные уступы, несли основную тяжесть, оставляя рукам работу по балансу и поиску следующей точки опоры. Случайный шум, сорвавшийся и покатившийся вниз с сухим стуком камешек, мог стать роковым. Но, казалось, сами карфагенские боги благословили эту вылазку, направляя их цепкие пальцы, приглушая любой звук, делая их ступни невесомыми. Баал-Хаммон, суровый владыка небес, даровал их мускулам стальную, нечеловеческую выносливость, не позволяя им дрогнуть и ослабеть в самый критический момент. А Мелькарт, покровитель мореплавателей и первооткрывателей, указывал путь в этой кромешной тьме, будто освещая перед Ганнибалом незримую тропу.

Минуты растягивались в часы. Каждое его движение, каждый выбор пути тут же повторялись следующими за ним людьми. Никто не проронил ни слова, ни стона, общение происходило через легчайшее касание ноги, едва слышный щелчок языком, переданный с вершины вниз, как по эстафете.

И вот, пальцы Ганнибала наткнулись на ровную, шероховатую поверхность зубца, он достиг гребня. Один за другим, на узкую площадку шириной около трех футов за парапетом поднялись он и первые пятеро его воинов. Они замерли, прилипнув к камню, прислушиваясь. До них доносились лишь приглушенные отзвуки яростной битвы у главных ворот и мерное, прерывистое дыхание двух стражников у небольшого, тлеющего костерка в двадцати шагах справа. Они были беспечны, уверенные в неприступности своей позиции, все их внимание было приковано к далекому, но громкому звуку у западной стены. Тогда, не тратя ни секунды, Ганнибал подал едва заметный знак рукой. Один из воинов, забравшийся с небольшим, тщательно укрытым под плащом факелом и горшком с сухим, легко воспламеняющимся мхом, бесшумно подполз к костру. Через мгновение над спящим городом, над его плоскими глинобитными крышами и узкими, извилистыми улочками, взметнулось яростное пламя. Воин описал в воздухе три широкие, размашистые дуги – это был сигнал, видимый из глубины долины для резервных отрядов Ганнибала, ждавших своей очереди. Затем последовал короткий, клокочущий хрип, вырывающийся из перерезанного одним точным движением фалькаты горла, хлюпающий, мокрый удар узкого клинка, входящего под ребра и повреждающего сердце, глухой, обреченный стон, тут же придушенный ладонью, накрывающей рот жертвы. Тени отделились от парапета и поползли вдоль стены в обе стороны, как пауки. Охрана, застигнутая врасплох, не успела понять, что происходит. Они были перебиты за несколько десятков ударов сердца, так и не увидев лиц своих убийц. Смерть пришла к ним тихо и эффективно, как серп жнеца, срезающий колосья. Теперь путь внутрь был открыт. Не теряя темпа, группа Ганнибала, уже пополненная поднявшимися остальными бойцами, устремилась по узкой, вырубленной в толще стены лестнице, ведущей к внутренней стороне главных ворот. Паника среди защитников, все еще оборонявших ворота снаружи, началась, когда они услышали крики и звуки короткой, жестокой схватки у себя за спиной. Не понимая, что происходит, думая, что город уже взят изнутри предателями или что на них напал неведомый доселе враг, они дрогнули. Их строй нарушился, воины оглядывались назад, в темноту города, теряя внимание. А в следующее мгновение с оглушительным лязгом, который был слышен даже поверх общего гама, массивные деревянные засовы, державшие главные ворота, с грохотом отшатнулись изнутри. Гигантские створы, сдавленные напором десятков тел снаружи, с скрипом распахнулись. И тут беспорядочная толпа карфагенян, что еще минуту назад нестройно орала и бряцала оружием, вдруг обрела строй и железную дисциплину. Строем, со щитами, сомкнутыми в единую, непробиваемую стену наподобие эллинистической фаланги, и длинными сариссами, направленными вперед, как иглы дикобраза, они ворвались в распахнутый проем. Ложный штурм превратился в самый настоящий, сокрушительный и неудержимый таран. В городе начался ад, ошеломленные и дезориентированные защитники пытались оказать сопротивление на узких улочках, но карфагеняне, ведомые яростью, не ввязывались в затяжные стычки. Они методично, шаг за шагом, выдавливали их к центральной площади, используя свое превосходство. Пехота, действуя в сомкнутом строю, опрокидывала разрозненные группы врагов, в то время как иберийские наемники, более легкие и подвижные, просачивались через дворы и переулки, заходя обороняющимся в тыл, сея панику и смятение.

Жители города, пробужденные кошмарным грохотом, криками и нарастающим лязгом оружия, в ужасе запирались в домах, но некоторые, охваченные отчаянием или яростью, бросались на захватчиков с тем, что было под рукой, – с кухонными ножами, серпами, дубинами. Город погрузился в хаос, где смешались боевые кличи, предсмертные хрипы, плач женщин и детей, треск пожираемых огнем хижин и гулкое эхо от ударов о щиты. К утру, когда первые багровые лучи солнца, словно стыдясь, пробились сквозь плотную завесу дыма и гари, над каменной цитаделью Альталии, в клубах едкой пыли и пепла, реяло багровое знамя Баркидов, голова африканского слона на алом поле.

Ганнибал стоял на центральной площади, его простая, лишенная украшений бронзовая кираса была покрыта вмятинами от случайных ударов, забрызгана грязью и бурыми, запекшимися пятнами, каждое из которых было молчаливой повестью о минувшей ночи. Правая рука, все еще инстинктивно сжимавшая эфес его иберийского меча, мелко и часто дрожала от колоссального нервного напряжения, от адреналина. Перед ним, на коленях в пыли, смешанной с кровью его воинов и соплеменников, стоял вождь олькадов. Его богатые, расшитые одежды были порваны, дорогие браслеты содраны с запястий, лицо залито грязью и слезами ужаса, и лишь животный, первобытный страх. Воины Ганнибала – суровые ливийцы в своих походных плащах, дикие иберы с татуированными лицами, испачканные сажей и кровью, стояли вокруг, окружив площадь плотным, непреодолимым кольцом. И в их взглядах, устремленных на своего командира, было ожидание. Ганнибал медленно, с усилием, перевел взгляд с окружающих его лиц на побежденного вождя и подарил ему жизнь. На площади воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догоравших где-то на окраине построек. Вождь олькадов медленно, не веря, поднял голову.

Он не казнил вождя, не предал его мучительной смерти на потеху войску, не сравнял Альталию с землей, вместо этого превратил и город, и его поверженного правителя в своего раба, в вестника, чья история, подробностями, поползет по тавернам, стойбищам и советам старейшин всей Иберии. Отныне легенда о Ганнибале, берущем неприступные крепости силой ума, отваги и безжалостной воли, будет работать на него сама. Она будет сеять страх в сердцах его врагов еще до того, как его армия появится на их границах, и заставлять задуматься тех, кто еще не определился. Он не просто победил олькадов, а начал создавать миф о себе, который в конечном счете страшнее и сильнее любого его войска.

Когда гонец примчался к Гамилькару с вестью о быстром и сокрушительном падении Альталии, старый лев слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым. Но когда гонец ушел, Гамилькар долго смотрел в сторону, где лежали земли олькадов, и в уголках его глаз залегла улыбка. В тени испанских дубов, омытый кровью своих врагов, Ганнибал, сын Гамилькара, больше не был тем сыном, что просто дал клятву, он начинал движение к её осуществлению. И где-то далеко, в Эфире, римские боги почувствовали смутную тревогу. Легкий, холодный ветерок, долетевший с запада, пах дымом, кровью и железом.

*****

228 год до нашей эры. Иберийское солнце, даже зимнее, всё ещё хранило остатки былого зноя, но в предгорьях, где раскинулись владения воинственного племени ориссов, уже вовсю хозяйничал пронизывающий ветер. Для Гамилькара Барки этот год должен был стать очередной ступенью к своей цели. Для него Иберия была плацдармом, источником серебра и людских ресурсов, фундаментом для будущей войны с Римом, войны, которая должна была смыть позор поражения и восстановить величие Карфагена. Одной из ключевых точек был город Гелика, богатый и хорошо укреплённый оплот враждебного племени. Его падение должно было не только открыть дорогу на север, но и продемонстрировать всем иберийским племенам несокрушимость карфагенской мощи. Подойдя к Гелике, Гамилькар разбил осадный лагерь и приступил к осаде.