Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 15)

Именно в этот час на сцену истории шагнул зять Гамилькара – Гасдрубал Красивый. Он носил такое же имя, как и родной сын Гамилькара. Гасдрубал Красивый взял бразды правления в свои руки. Следующие недели стали временем тяжелейшего испытания для Баркидов. Гасдрубал Красивый взял на себя всю организационную работу. Он вел переговоры с нервозными поставщиками, улаживал споры между командирами, составлял отчеты для Карфагена, где смерть Гамилькара преподносилась как героическая гибель в бою, дабы сохранить лицо и не показывать слабину. Ганнибал же продолжил участвовать в битвах, в ходе которых жестоко отомстил за отца, но на этом не остановился. Одно из племен в верхнем течении Бетиса, узнав о гибели Гамилькара, перебило карфагенский гарнизон и объявило о своей независимости. Не дожидаясь приказов из Карфагена, не советуясь ни с кем, кроме Гасдрубала Красивого, Ганнибал собрал верные ему части и выступил в поход. Он двигался с нечеловеческой скоростью, появившись под стенами мятежного города раньше, чем туда успели дойти вести о его выступлении. Штурм был коротким, яростным и тотальным. Ганнибал сражался как зверь, и потом как палач, выполнил свою работу. Его атака была безжалостной, город был взят, его защитники перебиты до последнего человека. Город был стерт до основания, а землю посыпали солью в назидание другим. Он не взял пленных, не взял добычи, а взял только голову вождя мятежников и отправил ее вождям соседних племен с одним единственным посланием: «Молния мертва. Но гром еще грохочет».

Гасдрубал Красивый стал мостом между необузданной силой Ганнибала и сложным миром политики. По ночам в покоях, которые раньше принадлежали Гамилькару, они просиживали над картами и отчетами. Гасдрубал Красивый уговорил Ганнибала не казнить пленных из следующих мятежных племен, а обращать их в рабов и отправлять в серебряные рудники, чья добыча была финансовым стержнем их власти. Он организовал несколько показательных судебных процессов над восставшими вождями, где, восседая на троне, вершил правосудие, одного казнил, другому прощал, третьего облагал данью, демонстрируя не только жестокость, но и рассудительность. Гасдрубал Красивый говорил Ганнибалу, что власть – это спектакль, где нужно играть разные роли. Он же стал тем, кто наладил отношения с Карфагеном. Пока Ганнибал усмирял Иберию железом, Гасдрубал Красивый засылал в метрополию гонцов с богатыми дарами и искусно составленными докладами. Он рисовал картину блестящего положения дел, растущих доходов и непоколебимой верности армии, возглавляемой теперь достойным сыном великого Гамилькара. Он гасил интриги и подкупал нужных людей, создавая в Совете партию сторонников Баркидов. Гасдрубал и Магон Баркиды, сыновья Гамилькара, также участвовали в общем деле, командовали гарнизонами в ключевых крепостях, возглавляли карательные экспедиции против разбойников, ставших смелее после смерти Гамилькара.

Шло время, держава Баркидов устояла и окрепла. Ганнибал больше не вел долгих бесед с греческими философами. Вместо этого он часами мог сидеть в одиночестве, глядя на огромную карту, подаренную ему когда-то отцом. Его взгляд всегда скользил на восток, через синее пятно Внутреннего моря, к Итальянскому полуострову, где стоял Рим. Клятва, данная в дыму и крови, не умерла вместе с Гамилькаром, а становилась только крепче и подталкивала его вперед.

*****

В день смерти Гамилькара в святилище Баала-Хаммона в Карфагене, где негасимое пламя, питаемое жиром жертвенных животных, горело столетиями, огонь внезапно спал, съежился, превратившись в синеватый огонек, и все вокруг наполнилось запахом гари и испарений. Верховный жрец замер с золотым кувшином для возлияний в руках, его пальцы окоченели. Он почувствовал, что могучий дух бога дрогнул.

Баал-Хаммон почувствовал смерть первым. Его сознание, простиравшееся над всеми землями, где ему воздавались почести, было сейчас приковано к Испании, к его новому, самому многообещающему плацдарму. Гамилькар был для него великолепным орудием. Ярким, жарким факелом, который он сам зажег и держал в своей руке чтобы поджечь весь мир от Геркулесовых столпов до стен далекого, ненавистного города на Тибре. И вот этот факел был погашен мутной, холодной водой ничтожной речушки.

– Нелепость, – проревел его дух, и его ярость, не находя выхода в материальном мире, выплеснулась в испанское небо, ясное за миг до того. Без всякой тучи, с чистого небосвода, в холмы вокруг того рокового места ударили сухие, яростные молнии, выжигая траву и раскалывая скалы, не пролив ни капли живительной влаги. – Он был молнией в моей руке, моим перстом, указующим путь, а его погасила лужа, грязь.

Рядом с ним отозвалась Танит, лик Луны, владычица жизни, судьбы и всего, что растет и умирает в свой срок. Её внимание, в отличие от приступообразного гнева супруга, было подобно свету ночного светила, рассеянному, но проникающему повсюду. Она смотрела на те нити, что от неё тянулись, на те почки, что готовы были распуститься на этом древке. Её тонкие, невесомые пальцы, вечно плетущие полотно судеб из света и тьмы, коснулись одной, самой прочной и зловещей из них – нити Ганнибала.

– Успокой свой гнев, владыка, ты смотришь на пепел, но не чувствуешь жар, что скрывается под ним. Не факел угас, а искра перелетела. И упала она не на сырую землю, а на солому, что мы сами годами подготавливали, на сухую, гордую, пропитанную одной лишь мыслью. Ты чувствуешь это горение? Оно иное, глухое, бездымное, но способное прожечь сталь. Это горение дольше и страшнее. Сын будет гореть куда могущественнее, и ярче.

Из самой глубины, от древних оснований карфагенских храмов, из портовой суеты и запаха смолы и сетей, поднялся дух Мелькарта, хозяина Тира, покровителя мореплавателей. Его гнев был ледяным, Гамилькар был для него якорем, тяжелым, надежным якорем, который удерживал корабль карфагенского могущества в бурных водах Испании, не давая ему разбиться о скалы местного своеволия.

– Он был нашей опорой в мире железа и плоти, он ковал нам царство. Его рудники были нашими жилами, серебро нашей кровью, его армия нашей рукой, сжимающей меч. Смерть якоря не означает гибель корабля, но делает его игрушкой волн. Наемники заропщут, почуяв нестабильность платы. Местные цари, дрожавшие от одного его имени, поднимут головы. А Рим, там тоже уже чуют. Их лазутчики, как крысы, уже бегут по трюмам нашего корабля, выискивая течь. Гамилькар ушел слишком рано.

– Пусть ропщут, – прошипел голос Танит, – пусть бунтуют варвары, пусть римляне по глупости своей тоже пока ликуют. Они не понимают, что играют в нашу пользу. Молния мертва. Да здравствует Гром! Я вложила в его душу отравленную стрелу много лет назад, в том дымном святилище. Теперь, когда лук его души натянут горем до предела, пришло время выпустить её. Его скорбь будет кровавой.

Карфагенские боги замерли в состоянии напряжённого, сосредоточенного ожидания. Гамилькар умер слишком рано, и это нарушило их планы, но надежда ещё не угасла.

*****

В светлом, пропитанном запахом амброзии, нектара и мраморной пыли эфире, новость была принята с облегчением. Юпитер, восседающий на троне, почувствовал это как внезапное ослабление тисков. Давление, которое он годами ощущал с запада, упругое, настойчивое, присутствие других могущественных богов у его порога, теперь вдруг исчезло.

– Барка, – произнес Юпитер, – Гамилькар Барка мертв. Молния погасла, не долетев до наших стен, эта угроза миновала раньше назначенного срока, и у нас появился шанс отвести беду.

Рядом с ним Юнона встала с трона. – Не настраивай свою лиру для победного гимна слишком рано, супруг. Я смотрела на этого человека пристально. Он был грозой, да, но грозой предсказуемой. Сейчас я чувствую исходящий от сына еще больший жар, чем от отца. Это жар лесного пожара, готового спалить все вокруг, лишь бы добраться до наших священных рощ. Гамилькар хотел победить Рим, чтобы возвеличить Карфаген. Ганнибал, я чую это в каждом биении его сердца, хочет уничтожить Рим, потому что ему приказывают карфагенские боги, с которыми он заключил соглашение. А с чужой религией и богами, как ты знаешь, договориться невозможно.

Марс, бог войны в сияющих, отливающих кровью доспехах, ухмыльнулся во весь свой беззаботный и жестокий рот. Гибель великого врага была для него всегда радостью.

– Пусть приходит этот щенок, – воскликнул он, сжимая рукоять меча так, что пальцы в бронзовых перчатках заскрипели. – Гамилькар был старым, матерым волком, умным, хитрым. С ним было честь сразиться, это был поединок титанов. А его сын молод, ярок, полон неотработанного гнева и юношеского максимализма, но Гамилькар не успел его подготовить. Мои легионы, уставшие от усмирения галльских деревень, будут жаждать такой славы, я уже предвкушаю бойню. Он не сможет их обойти, разве что попробует перейти великие Альпы.

Минерва, богиня мудрости и стратегии, сидела в задумчивой позе, её ясный ум изучал все события. Перед её мысленным взором плавала шахматная доска, где фигуры символизировали легионы, флоты, города и народы.

– Ты прав, Марс, но права и Юнона. Его смерть – это обрушение несущей стены в здании карфагенской власти в Испании. Теперь его сын Ганнибал, этот обожжённый богами юноша, и зять Гасдрубал Красивый, которого не зря зовут умным, будут бороться за обломки власти. Или, что страшнее для нас, объединятся. Один станет головой, а другой – кулаком. Я знаю, что даже Янус Бифронс, чей двуликий образ стоял на самой границе мира и войны, порядка и хаоса, почувствовал этот сдвиг. Одно из его лиц, вечно смотрящее в уходящее прошлое, видело угасшую, но знакомую и потому понятную угрозу. Другое, взирающее в наступающее будущее, видело надвигающуюся тень. Каменные створки врат его храма на Форуме ещё не затворились, знаменуя мир, но уже не были плотно закрыты. Они дрожали, предчувствуя сквозняк грядущей бури. И скоро мы узнаем, обойдет ли нас угроза или ударит со всего размаха карфагенским мечом.