Илья Хан – Сципион Африканский. Щит и меч Рима (страница 8)

Трибутные комиции. Собрание по территориальным округам – трибам. Принимали законы, избирали низших магистратов – квесторов, эдилов, рассматривали апелляции по штрафам.

*****

Солнце стояло в зените, превращая Рим в гигантскую печь. Все вокруг над форумом дрожало от зноя, но в глухих переулках Палатинского холма царила тенистая прохлада. Именно здесь, в одном из таких переулков, остановился Лисий из Афин. Перед ним возвышались ничем не примечательные снаружи, но мощные и неприступные ворота дома Корнелиев. Дубовые створки, окованные бронзой, казались неприступными. Лисий, достигший уже сорокалетнего возраста, в его поношенной, но всегда безупречно чистой греческой хламиде, чувствовал себя чужим в этом городе. Он был философом-стоиком, учеником Хрисиппа, и все его пожитки умещались в логических умозаключениях и ясности ума. Рим с его грубыми нравами, культом предков и воинственной спесью казался ему оплотом варварства. Его учитель в Афинах, узнав о бедственном положении Лисия, написал письмо своему старому знакомцу, римскому патрицию. «Иди к Корнелиям, – сказал учитель Лисию, – сейчас они ищут учителя для своего сына, кроме этого мне ответили в письме, что Корнелии ценят греческую образованность. Обучай их сына, это даст тебе кров и пищу».

– Кров и пища, – Лисий с горечью усмехнулся про себя. Он, некогда блиставший в Афинской стое, вынужден теперь был наниматься в педагоги к какому-то римскому щенку. Он уже видел в своих мыслях избалованного, капризного мальчишку-римлянина, который вместо изучения наук будет размахивать палкой и изображать из себя полководца.

Привратник, могучий раб, выслушав о причинах посещения, молча пропустил его внутрь. И вот Лисий оказался в атриуме – сердце римского дома. Его впечатлила роскошь и порядок в доме. Пол из разноцветного мрамора, в центре неглубокий бассейн – имплювий, где плавали несколько оранжевых карпов. Вдоль стен в нишах стояли восковые маски предков. Их пустые глазницы, казалось, следили за каждым входящим. От всего вокруг веяло достоинством и холодом.

Его встретил сам хозяин дома, Публий Корнелий Сципион. Лисий увидел, что это был мужчина с коротко остриженными седеющими волосами, лицо с морщинами и шрамами.

– Лисий из Афин? – его голос был спокойным, ровным, безэмоциональным. – Меня уверили, что ты сведущ в науках.

– Я стараюсь следовать по стопам Зенона и Хрисиппа, господин, – почтительно склонил голову Лисий.

– Стоик? – в голосе Сципиона мелькнул интерес. – Хорошо, меня это устраивает, вот, познакомься с моим сыном.

Он жестом подозвал мальчика, наблюдавшего из тени колоннады. Тот вышел на свет, и Лисий замер. Ему было не больше девяти лет, был одет в простую белую тунику, подпоясанную кожаным ремешком. До этой встречи Лисий видел сотни римских детей – громких, резких, с лицами, уже пытавшимися копировать суровые маски отцов. Этот мальчик был иным и стоял неподвижно, его осанка была прямой, но естественной, без показной выправки. Глаза серые, необычайно ясные, глубокие и удивительно красивые, длинные волосы. Мальчик смотрел на Лисия внимательным, изучающим взглядом.

– Публий, – сказал отец, – это Лисий. Он будет учить тебя греческой грамоте и мудрости. Слушайся его и внимай всему, что он будет тебе говорить.

Мальчик кивнул, не опуская взгляда, – Приветствую тебя, учитель, – его голосок был тихим, но четким, без тени робости.

– Обучи его грамматике, риторике и основам логики, – вновь обратился к Лисию Сципион старший. – Ему необходимо хорошее знание греческого, и усмири его, если потребуется. Ум у него быстр, а характер тяжелый, Публий часто бывает своеволен.

Лисий почтительно кивнул, но подумал про себя: «Интересно, как это римлянин предлагает мне усмирять методами стоицизма? Я должен не усмирять, а объяснять, мальчик сам должен понять, что познание ведет к добродетели».

Их первые занятия проходили в таблинуме, кабинете хозяина дома. Комната была строгой: деревянный стол, несколько кресел, полки со свитками, запах воска, древесины и легкой пыли. Лисий начал с азов, с алфавита, с простейших фраз на греческом и ожидал сопротивления и капризов. Но очень быстро его скепсис сменился сначала интересом, а затем и изумлением. Мальчик схватывал удивительно быстро все: буквы, их звучание, правила построения фраз. Уже через неделю Публий строил простые предложения, через месяц бегло читал адаптированные тексты, у него было интуитивное понимание структуры языка, его скрытой логики. Лисий развернул перед Публием драгоценный свиток с «Илиадой» Гомера.

– Это основа основ, Публий, здесь и героизм, и страсть, и гнев, и мудрость богов. Здесь начало нашей общей эллинской, то есть, человеческой культуры.

Лисий начал читать, переводя гекзаметры на латынь, объясняя предысторию похищения Елены, сбор ахейцев, стихи об Ахиллесе. Публий сидел, уставившись в покрытую письменами кожу, его лицо было спокойным и внимательным.

– Представь, – сказал Лисий, увлекшись, – этот великий город, Трою. Его стены, воздвигнутые, по преданию, самим Посейдоном, были неприступны. Ахейцы высадились у Скироса…».

Внезапно Публий перебил его: – Они высадились в Авлиде, учитель, не у Скироса. Скирос – это где Фетида скрывала Ахиллеса.

Лисий опешил, он действительно ошибся, увлекшись: – Ты совершенно прав, мой ученик, в Авлиде. Прости мою оплошность, но откуда ты знаешь, тебе кто-то уже читал ее?

Публий не ответил. Вместо этого взял вощеную табличку, острый стилус и начал водить по мягкому воску, выводя линии. Сначала это был извилистый берег с удобной бухтой, потом дуга большого залива, затем ряд холмов, идущих вглубь суши.

– Что ты рисуешь? – спросил Лисий, с любопытством наклоняясь.

Мальчик не отрывался от работы, его пальцы двигались с уверенностью, будто обводя невидимый контур. – Они встали лагерем здесь, – он ткнул стилусом в точку на берегу нарисованной бухты, – место неудачное. Пресная вода далеко, в устье той реки, – он провел линию к изгибу, который был Скамандром. – Ветер постоянно дул с моря, он приносит запах гниющих водорослей и смолы. Они день и ночь чинили корабли, смола в котлах постоянно кипела.

Лисий замер и смотрел на возникающую на табличке карту, это была точная карта троянского побережья. Мыс Сигей, река Скамандр, равнина, где происходила битва, все было на своих местах. Более того, мальчик описывал вещи, которых не было ни в тексте Гомера, ни в известных Лисию комментариях. Запахи, бытовые детали лагеря.

– Публий, – голос учителя дрогнул, – откуда ты это знаешь? Ты видел какие-то карты, твой отец, может быть, показывал тебе?

– Нет, – сказал мальчик, подняв свои глаза. – Я просто слушаю, как ты говоришь, и вижу всё это, мне кто-то посылает образы, картинки. Я вижу, как солдаты ругаются из-за солёной рыбы и червивых сухарей. Я вижу, как их бронзовые доспехи покрываются зелёной плёнкой от солёного воздуха.

Лисий отшатнулся, как от прикосновения раскалённым железом, лёгкий, суеверный холод пробежал у него по спине. Это не могло быть просто живым воображением, которое он поощрял бы у другого ученика, это было знание. Лисий вспомнил обрывки слухов, которые слышал на римских улицах, о змее, посетившем дом Корнелиев, о знаке на плече младенца. Лисий отмахивался от этого как от суеверных басен невежественных римлян, но сейчас почувствовал, как твёрдая почва логики уходит у него из-под ног.

– Кто, Публий, кто посылает тебе эти картинки? – спросил Лисий.

Мальчик закрыл глаза, его лицо исказилось гримасой усилия, – Не знаю, но я чувствую, что он велик. Я чувствую гром где-то далеко и его власть над нами.

В тот миг свет лампы померк, а потом вспыхнул с удвоенной силой, отбрасывая резкие тени. Атмосфера в комнате стала тяжёлой, наполненной запахом озона, словно после удара молнии. Публий вздрогнул и выпрямился, его зрачки расширились.

– Он здесь, – проговорил Публий. И в его голове появился образ: он увидел невысокий холм, а на нём могучий мужчина в белоснежной одежде, опирающийся на скипетр из слоновой кости, его борода была вьющейся, как грозовое облако, а глаза метали искры.

– Они воспевают своих героев, воспевают Ахиллесову ярость и Гекторову доблесть. Они превратили Трою в позолоту для своих поэм, но забыли правду. Но ты должен увидеть другую сторону.

Видение сменилось, теперь Публий увидел уставших, потных мужчин с пустыми глазами. Они копались в грязных палатках, их тела были покрыты струпьями и ссадинами. Слышался лязг меди, но это был не звон битвы, а звук ремонта – кто-то заклепывал треснувший щеколдой щит.

– Они забыли запах смолы и страха, забыли вкус червивой похлёбки, забыли, что десять лет стояли под Троей, вокруг была грязь, тоска и смрад. Они украли у этой истории её плоть и кровь, оставив один лишь позолоченный скелет, – продолжил мужчина.

– Но зачем, зачем ты показываешь это мне, повелитель? – мысленно спросил Публий. – Помни, сын мой, память – это жизнь. Когда правда умирает, умирает и урок. А эти глупцы, – в голосе бога послышался презрительный гнев, – давно уже не учатся, они пережёвывают слова, в которых нет ни капли истины. Твой ум не замутнён догмами учёных глупцов, я наполню твой ум истиной, – грозно произнёс бог.

Видение стало рассеиваться, и Публий пришёл в себя. Свет лампы вернулся к своему обычному состоянию. Атмосфера вокруг снова стала лёгкой, а на скамье сидел бледный Публий, тяжело дыша.