Илья Хан – Поцелуй Искариота (страница 11)

– Ты как? – спросил Иоханан. Он был старше Иуды лет на десять, с лицом, изрубцованным шрамами, следами давнего боя с римским патрулём, и глазами, в которых фанатизм горел ровным, немигающим пламенем.

– Нормально, – ответил Иуда, не открывая глаз.

– Первый раз – всегда так, потом привыкнешь.

Иуда не ответил. Он думал о том, что не хочет привыкать.

Всё началось годом раньше. Иуде только-только исполнилось пятнадцать, и он уже твёрдо знал, чего хочет. Мечта, заложенная дедом в детстве, разрослась и окрепла: нужно найти Мессию. Найти великого царя, найти того, кто поднимет Иудею с колен. Для этого нужно было выбраться из провинциальной дыры в большой мир, в Иерусалим, где всегда кипела политика, где зрели заговоры, где вершились судьбы нации. Иуда ушёл из дома, когда ему минуло четырнадцать, ушёл без сожаления, оставив матери короткую записку на глиняном черепке: «Я вернусь, когда станет чем гордиться». В Иерусалиме он быстро понял три вещи: одинокий провинциал без денег и связей – никто; храмовые священники больше озабочены доходами от лавок, чем приходом Мессии; и то, что настоящая сила таится не в синагогах, не во дворцах, не в советах старейшин, а в подполье. В отрядах зелотов, тех, кто добивался своих целей ножом.

Зелоты, или, как еще называли, ревнители, в прямом смысле ревновали к Богу. К тому, кто вывел их из Египта, дал закон на Синае и обещал им Мессию. Они верили, что никто, кроме Бога, не имеет права править народом. Ни кесарь, ни Ирод, ни первосвященники, купившие свои должности за серебро. Только Бог, только Мессия, сын Давидов, который должен прийти. Эта вера была старой, как сама Иудея. Ещё во времена Маккавеев, за полтора века до описываемых событий, евреи поднимались на борьбу за свободу веры. Но тогда речь шла о защите закона от эллинистического развращения. Теперь, в эпоху римского владычества, вопрос стоял иначе. Римляне считали Иудею своей провинцией, а зелоты считали её Божьим уделом.

Движение оформилось в 6 году н. э., когда римский наместник Квириний провёл перепись населения. Для римлян это была бюрократическая процедура: посчитать людей и имущество, чтобы обложить их налогом. Для иудеев – святотатство. Считать народ Божий, как считают скот, означало унизить его. Заплатить подать языческому кесарю, который в Риме почитался богом, означало признать его власть выше Божьей. Тогда-то и восстал Иуда Галилеянин. Он был родом из Гамалы, города на восточном берегу Галилейского моря. Вместе с фарисеем Саддуком он поднял народ, объявив перепись богохульством, а уплату подати – идолопоклонством. Их лозунг был: «Единственным руководителем и владыкой своим мы считаем Господа Бога». Ни кесаря, ни прокуратора, ни царя из чужого рода. Только Бога, и только Мессию. Восстание было подавлено с жестокостью. Римляне не церемонились с бунтовщиками. Сам Иуда Галилеянин погиб, его последователей распяли на крестах вдоль дорог, его имя было проклято. Сыновья Иуды Галилеянина, Иаков и Симон, продолжат его дело и тоже будут распяты уже при прокураторе Тиберии Александре. Внуки уйдут в пустыню, станут вождями непримиримых. Фамильное древо, политое кровью трёх поколений, стало для зелотов священным символом.

Затем движение распадётся на множество течений. Самых радикальных называли сикариями – «кинжальщиками», от латинского sica – короткий изогнутый клинок, который прятали в складках одежды. Они действовали в городах, особенно в праздничной толчее Иерусалима. Внезапно выхватить кинжал, поразить римского воина или, чаще, иудея, заподозренного в коллаборационизме, и тут же смешаться с кричащей от ужаса толпой. Такой террор имел двойную цель: устрашить врага и спровоцировать репрессии. Жестокость римского ответа должна была, по замыслу сикариев, пробудить народ от спячки, заставить его взяться за оружие. Римляне называли их разбойниками. В римском лексиконе это слово означало повстанца, врага имперского порядка. Но для многих простых иудеев эти разбойники были последней надеждой, народными мстителями, продолжателями дела Маккавеев. Грань между бандитизмом и освободительной борьбой размывалась. Голодные крестьяне Галилеи и Иудеи, задавленные податями, видели в зелотах защитников. Аристократия и священство, связанные с Храмом и Римом, видели в них угрозу самому существованию народа.

Зелоты верили в Мессию, в царя-воителя из псалмов. Их Мессия должен был прийти с мечом, сокрушить язычников железным жезлом, восстановить царство Давида, очистить Храм от скверны. Именно эта вера заставляла их всматриваться в каждого, кто собирал вокруг себя толпы и говорил о царстве Божьем. Иуда примкнул к ним не сразу. Сначала он просто слушал на рынках, в синагогах, в тёмных углах винных лавок, где собирались недовольные. Слушал речи, одну пламеннее другой. Слушал пересказы пророчеств их интерпретации. Слушал рассказы о великих восстаниях прошлого, о Маккавеях, которые с горсткой воинов разбили армию язычников и очистили Храм. Его юношеское сердце, воспалённое мечтой, впитывало эти речи, как сухая земля впитывает дождь. Пока ему было пятнадцать, он был опьянён самой идеей борьбы. Он видел себя воином Мессии. Видел, как скачет рядом с царём на белом коне. Видел, как римские орлы падают в пыль. Картины эти были настолько яркими, что заслоняли реальность. А реальность была проста: пока Мессия не пришёл, нужно что-то делать. Иоханан бен Заккай завербовал его в отряд сикариев лично. Иуда не знал, что их отряд был лишь одним из многих, и не самым важным. Что настоящие лидеры зелотов сидели высоко, имели связи с храмовой аристократией и использовали таких, как Иоханан, втёмную, для грязной работы. Он думал, что участвует в великом деле. Он был юн, зол и романтичен. Шимон-Скала дал ему первый нож. Кривой, с костяной рукоятью, на которой кто-то вырезал имя Бога, непроизносимое имя, запретное для глаз и уст. Иуда принял нож с трепетом, как принимают святой дар. Месяцы ушли на тренировки. Его учили бить быстро, без замаха, под рёбра или в шею. Учили бесшумно передвигаться. Учили распознавать переодетых римских шпионов. Учили терпеть боль на допросах, если схватят. Иуда оказался способным учеником. Ловким, быстрым, хладнокровным. Иоханан хвалил его. Шимон одобрительно хлопал по плечу своей лапищей. Иуда гордился, гордость эта была пьянящей, как молодое вино, и такой же обманчивой.

Первое задание пришло в месяц Тишрей, когда жара спадает и ночи становятся длинными. Целью был Егуда бен Ханания, торговец шерстью из Кериота . Иуда знал его с детства. Когда-то, лет семь назад, этот человек дал ему горсть сушёных фиников и сказал: «Расти большим и сильным». Он был добрым человеком, но Иоханан объяснил, что Егуда бен Ханания – предатель. Что он передаёт римлянам сведения о зелотах. Что из-за него уже схватили и казнили троих.

– Ты сам из Кериота , – сказал Иоханан. – Ты знаешь его, ты знаешь улицы, ты сможешь подойти ближе, чем кто-либо.

Иуда не спросил, откуда у Иоханана сведения о предательстве. Не спросил, кто подтвердил вину. Не спросил, был ли суд хотя бы тайный, подпольный, какой-нибудь. Он просто кивнул. Просто взял нож, просто пошёл. Они ждали Егуду бен Хананию у городских ворот, когда он возвращался из вечерней молитвы. Иуда подошёл, первым приветствовал по-кариотски, спросил о здоровье семьи, о ценах на шерсть. Торговец обрадовался земляку, стал расспрашивать об отце, о матери. Иуда отвечал, улыбаясь. А потом, когда они зашли в узкий переулок, сказал: «Дядя Егуда, смотрите, там что-то на земле». Тот наклонился. Иуда ударил один раз, в шею, как учили. Кровь хлынула мгновенно. Гораздо больше, чем он ожидал. Егуда бен Ханания захрипел, схватился за горло, попытался что-то сказать и не смог. Его глаза, широко раскрытые, полные удивления и ужаса, встретились с глазами Иуды. В этих глазах был только вопрос: «За что?». Иуда смотрел, как человек, которого он знал с детства, оседает на землю, зажимая рукой рану, из которой толчками выходит жизнь. Иоханан и Шимон подошли, когда всё было кончено. Шимон одобрительно хмыкнул. Иоханан положил руку Иуде на плечо:

– Чистая работа, Искариот. Теперь ты настоящий зелот.

Настоящий зелот – слова эти должны были наполнить его гордостью. Но внутри была только тьма. Такая огромная, такая чёрная, такая холодная, что, казалось, она поглотит его целиком вместе с ножом, с гордостью, с мечтой о мессии. Они скрылись, тело осталось лежать в переулке. Утром его найдут, поднимут крик, похоронят на городском кладбище, и вдова будет рвать на себе волосы, а дети – плакать. Никто не узнает, кто убил. Никто не догадается, что убийца мальчишка из Кериота , которому покойный когда-то давал финики. Никто, кроме самого Иуды, а Иуда будет помнить. Помнить всю жизнь. И каждый раз, когда он увидит финиковую пальму, каждый раз, когда услышит запах овечьей шерсти, каждый раз, когда наступит месяц Тишрей, он будет помнить.

Бессонница пришла в ту же ночь. Иуда лежал в подвале у горшечника, слушая, как сопит во сне Шимон и как скрипит пером Иоханан, составляющий донесение начальству, и не мог уснуть. Перед его глазами стояло лицо Егуды бен Ханании, которое он помнил с детства. Доброе, с морщинками у глаз, с улыбкой, которая появлялась, когда он протягивал детям горсть сушёных фиников. Иуда повернулся на бок, поджал колени к груди, как в детстве, когда ему снились кошмары. Но сейчас кошмар был не сном, а реальностью. И от него нельзя было проснуться. Он думал о деде, о том, что сказал бы старый Авиезер, если бы узнал, чем занимается его внук. «Ты смотришь вниз, а не вверх», – сказал он когда-то на крыше. Теперь Иуда смотрел вниз в самом прямом смысле: на кровь, на пыль, на смерть. Он разучился смотреть вверх, разучился видеть звёзды. Самые страшные мысли пришли позже, под утро, когда небо за окном начало сереть, а крик первого петуха разорвал тишину. Иуда вдруг понял, что он идёт не туда. Что путь ножа – путь в никуда. Что мессия не нуждается в таких, как Иоханан. Что царство божье нельзя построить на крови.