Илья Хан – Поцелуй Искариота (страница 10)

Мария подняла голову. Слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их, потому что они были чистыми впервые за много лет. Она смотрела на того, кто назвал её по имени, и не могла вымолвить ни слова. Горло перехватило, язык прилип к нёбу. Только слёзы говорили за неё.

– Встань, – сказал он. – Вера твоя спасла тебя; иди и впредь не греши.

Она встала, ноги дрожали, как у новорождённого ягнёнка, который только что появился на свет и ещё не знает, как стоять на этом свете. Вокруг шептались. Кто-то говорил: «Это та самая, из лачуги у болот». Кто-то: «Из неё вышли семь бесов». Кто-то: «Нечистая, как она посмела приблизиться к святому?» Кто-то, с неожиданным сочувствием: «Смотрите, она плачет, может быть, и правда исцелилась».

Но Мария не слышала их, она смотрела на человека, и в её сердце, которое она считала мёртвым, загоралась искра.

– Как тебя зовут? – спросила она, и голос её, сорванный годами молчания, годами стонов и криков, которые никто не слышал, прозвучал хрипло, как у старой вороны, которая слишком долго сидела на сухой ветке.

– Меня зовут Иисус, Мария, – ответил он. – Из Назарета, – и улыбнулся.

Улыбка его была такой, что Мария не могла оторвать от неё глаз. В ней была только радость. Радость о том, что она, Мария, стоит здесь, перед ним, живая, исцелённая, свободная. Радость о том, что он сделал то, зачем пришёл. Радость о том, что ещё одно сердце открылось для любви.

Мария отошла от него, но недалеко. Села в тени дерева, на том же месте, где стояла, когда впервые увидела его. Дерево было старым, его посадили ещё при Ироде Великом, и ствол его был искривлён, как спина старого раба, а ветви сплетались в густой шатёр, под которым можно было укрыться от солнца и от чужих глаз. Вода в кувшине давно вытекла, ведро валялось на земле, забытое. Но Мария не чувствовала жажды. Внутри неё текла другая вода, живая, чистая, холодная, как горный ручей, который она помнила из детства, когда отец ещё водил её в горы, до того, как стал сборщиком податей, до того, как её продали замуж, до того, как всё рухнуло и превратилось в пепел. Она сидела, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрела на него. Он снова исцелял, к нему подходили один за другим, и он не отказывал никому. Женщина с кровотечением, которая не могла остановить кровь, прикоснулась к краю его одежды и исцелилась. Мать принесла сына, который не мог говорить, он коснулся его губ и сказал: «Говори», – и мальчик заговорил, запинаясь, но заговорил. Старик с катарактой, почти слепой, попросил: «Сделай, чтобы я увидел своих внуков, прежде чем умру». Иисус плюнул на землю, смешал слюну с глиной, помазал глаза старику, и старик увидел.

Мимо Марии проходили люди. Некоторые бросали на неё косые взгляды, узнавали, отворачивались. Некоторые подходили и касались края её одежды, словно надеялись, что сила, изгнавшая бесов, перейдёт и на них. Мария не прогоняла их, потому что её пустоту заполнила любовь, которую она никогда не испытывала. Мария не знала, как назвать эту любовь, она знала только одно: она любит его. И любит не как бога, мессию, – она полюбила его как мужчину. И эта любовь не была грехом, она знала это. Если бы это было грехом, он не улыбнулся бы ей, не сказал бы «иди и впредь не греши» – он сказал бы: «Отойди от меня». Но он не отослал её, а оставил сидеть в тени, и иногда, когда между исцелениями выпадала минута, он смотрел в её сторону, и в его взгляде было что-то такое, от чего сердце Марии замирало, а потом начинало биться быстрее, как у девочки, которая впервые увидела море.

Она просидела там до вечера. Когда солнце начало клониться к закату, Иисус собрал учеников. Их было немного, все в простой одежде, с запылёнными сандалиями и лицами, обветренными долгой дорогой. Самый старший, коренастый, с курчавой бородой, что-то горячо говорил, размахивая руками. Самый молодой, почти мальчик, смотрел на учителя влюблёнными глазами. Ещё один, с острым, умным лицом, держался чуть поодаль, как будто что-то задумал.

Они повернулись и пошли в сторону северных ворот, туда, где за городом начиналась дорога на Капернаум. Мария тоже встала. Ноги всё ещё дрожали – слабость после исцеления была такой, будто она пробежала несколько миль. Но она сделала шаг, потом другой и пошла за ним, не зная, куда он идёт, не зная, возьмут ли её с собой, не зная, что скажут другие ученики. Она просто шла, как тогда, в детстве, шла к озеру, чтобы плавать. Кто-то из учеников обернулся, заметил её, что-то сказал учителю. Тот остановился, повернулся.

– Зачем ты идёшь за нами? – спросил Иисус. Не строго, не вопросительно, а так, как спрашивают, когда ответ уже знают, но хотят услышать из уст самого человека.

Мария опустила глаза. Потом подняла.

– Ты исцелил меня, – сказала она. – Я не знаю, куда ты идёшь, но я знаю, что хочу быть там, где ты. Позволь мне следовать за тобой, я буду прислуживать тебе и ученикам твоим. Буду готовить, стирать, носить воду, мне некуда больше идти и нет никого, кто ждал бы меня.

Ученики переглянулись, коренастый по имени Пётр нахмурился и что-то прошептал Иисусу. Мария не слышала о чём, но догадалась: «Если блудница пойдёт с нами, что скажут люди?»

Но Учитель не обратил внимания на его шёпот. Он смотрел на Марию, и в его взгляде было то же, что и днём, на площади: любовь и покой.

– Иди, – сказал он. – Ты будешь с нами.

Мария поклонилась. Не низко, как раба, а так, как кланяются раввину, с уважением, но без унижения. Она нашла своё место среди женщин, которые тоже шли за ними – Сусанна, Иоанна, жена Хузы, Саломея, мать Иакова и Иоанна. Они приняли её без слов, только посмотрели: кто с любопытством, кто с сочувствием, кто с настороженностью. Но никто не прогнал. Уже вместе вышли из Магдалы, когда на небе зажглись первые звёзды. Дорога шла вдоль берега, в двухстах локтях от воды, и в вечерней тишине слышно было, как волны лижут песок. Мария шла последней, позади всех. Ей нравилось это место: отсюда она видела всех, а её не видел никто. Она смотрела на спину Иисуса, тот шёл впереди, чуть ссутулившись, как человек, который несёт непосильную ношу. Плащ его развевался на ветру, и в свете луны, только что поднявшейся из-за холмов, он казался тенью, которая идёт по земле, чтобы осветить её изнутри.

– О чём думаешь, Мария? – спросила её Иоанна, женщина средних лет с добрым, усталым лицом.

Мария помолчала. Потом сказала:

– Я думаю о том, что в моей лачуге осталось незаконченное полотно. Моя мать ткала его, когда умерла, нить свисает с края, как оборванная жизнь. Я хотела бы закончить его когда-нибудь, но, наверное, уже не закончу.

Иоанна посмотрела на неё с жалостью: – У тебя была мать и она умерла?

– Была, и она очень много ткала.

– Все матери ткут. Если будет на то воля божья, ты закончишь своё полотно, а сейчас отпусти своё прошлое, как сделали все мы.

Мария не нашла, что на это ответить. Сегодня она заснёт под открытым небом, на жёсткой земле, на краю дороги, в тени оливковой рощи. Рядом с другими женщинами, которые приняли её. В двух шагах от человека, который спас её. И когда она закроет глаза, последним, что она увидит, будет луна над Геннисаретским озером, такая же, как в детстве, когда она лежала на спине в тёплой воде, смотрела в небо и чувствовала себя свободной.

Глава 5. Первое убийство не забывается.

Ему было шестнадцать, когда он впервые убил человека. Не римлянина, до римлян он тогда ещё не дорос, хотя часто думал об этом, сжимая в кулаке воображаемую рукоять. Человек, которого он убил, был иудеем. Более того, выросшим на соседней улице, и Иуда помнил его с детства: толстый, добродушный Егуда бен Ханания, торговавший овечьей шерстью и всегда дававший детям сушёные финики, когда они пробегали мимо его лавки. Теперь этот человек лежал в пыли с перерезанным горлом, и кровь его, густая и чёрная в лунном свете, впитывалась в ту самую землю, на которой они оба играли в камушки десять лет назад. Нож всё ещё был в руке Иуды. Короткий, кривой, лезвие дымилось на ночном холоде, и этот пар казался Иуде дыханием самой смерти, невидимой, стоящей рядом и разглядывающей его с холодным любопытством.

– Готово? – раздался шёпот из темноты.

Иуда не ответил, не мог. Горло перехватило ледяной рукой, и рука эта была его собственной. Он смотрел на тело, на то, как подёргивается ещё нога убитого – просто мышцы, просто рефлекс, ничего больше – и чувствовал, как внутри что-то меняется. Это была не совесть: у зелотов она спит крепко, ей не дают просыпаться праведным гневом. Что-то другое, то, что отличает убийцу по необходимости от убийцы по природе. То, что делает человека человеком.

– Эй, Искариот, – шёпот стал настойчивее. – Стража идет, уходим.

Чья-то рука схватила его за плечо и рванула назад. Иуда споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах и побежал. Они бежали втроём: он, Иоханан бен Заккай, их командир, и молчаливый гигант по имени Шимон, прозванный Скалой за свою способность проламывать головы одним ударом кулака. Бежали по кривым улочкам Иерусалима, прижимаясь к стенам, ныряя в тень, когда впереди мелькал огонь факела. Иуда бежал, не чувствуя ног, не слыша дыхания, не ощущая биения сердца. Он всё ещё был там, у тела. Всё ещё видел, как кровь растекается по пыли, образуя причудливые узоры, похожие на буквы неведомого алфавита. Они добрались до убежища, подвала под домом горшечника в Нижнем городе. Иоханан запер дверь на засов, Шимон молча уселся в углу и начал точить нож, хотя нож был и без того острый. Иуда прислонился спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза.