Илья Бородин – Тихий переплетчик забытых душ (страница 3)
Эмили Вейнрайт, 28 лет. В заметке в газете упоминалось, что она была невестой крупного промышленника из Бостона и путешествовала со своей матерью, Гарриет Вейнрайт.
Доктор Альберт Фрай, 45 лет. Антрополог, возвращавшийся из экспедиции в Египет с коллекцией артефактов.
Капитан Джонатан Хейвлок, 52 года. Опытный моряк с безупречной репутацией.
Лилиан Грей, 19 лет. Сопровождающая (компаньонка) пожилой леди. Сирота.
Мистер Эдгар Стрэттон, юрист. И… сразу после его имени в скобках было примечание: «
И еще одно имя, почти в конце списка экипажа: Мэтью Кроу, корабельный плотник. К нему не было никаких примечаний, но когда Ансельм прочитал его вслух, на языке остался привкус морской соли и сосновой смолы.
Он отложил перо. С чего начать? С Эмили и её матери? Или с таинственного слуги? Или, может, с капитана?
Его размышления прервал тихий, но настойчивый звук – скребущий, царапающий. Он доносился от входной двери. Не звонок. Словно кто-то осторожно проводил по дереву ногтем.
Ансельм подошел и открыл дверь.
На пороге никого не было. Он выглянул в переулок – пусто. И уже собирался закрыться, когда взгляд упал на корзину для писем, прибитую сбоку от двери. В ней лежал не конверт, а маленький, свернутый в плотную трубку лист пергамента, перевязанный черной шелковой ленточкой.
Он взял его. Пергамент был старым, гибким, но прочным. На нем не было адреса. Ансельм развязал ленту и развернул свиток.
Это была не записка. Это была карта. Точнее, схема. От руки, чернилами цвета сепии, был нарисован план внутренних помещений… корабля. Ансельм узнал характерную layout парохода конца XIX века: палубы, каюты первого и второго класса, салоны, кают-компания. В нескольких местах стояли крошечные, аккуратные пометки. Возле каюты B-14 (отмеченной как «каюта мисс Э. Вейнрайт») был нарисован крошечный ключ. Возле грузового трюма №3 – символ, напоминающий анкх. А в самом низу карты, в углу, стояли инициалы: M.К.
Мэтью Кроу. Корабельный плотник.
Ледяная волна пробежала по спине Ансельма. Это был не архивный документ. Это было послание из прошлого. Нарисованное человеком, который знал корабль как свои пять пальцев. Возможно, тем самым плотником. Но как оно попало сюда? Кто его принес? Та же женщина?
Он осмотрел пергамент при свете лампы. В углу, почти неразличимо, было еще одно изображение – крошечная печать. Оттиск. Он поднес лупу. На печати был изображен все тот же симбиоз волны и пламени, что и на застежке синего переплета, но окруженный латинской надписью: «Ignis et Aqua Concordia» – «Огонь и Вода в Гармонии». Или, если переводить иначе, «В согласии».
Это была не катастрофа. Это был символ. Возможно, общества, клуба, тайного братства.
Головоломка усложнялась с каждой минутой. Ансельм чувствовал себя слепцом, которому в руки дали первый кусочек мозаики, и он на ощупь пытался понять размер и форму целой картины.
Он решил начать с самого осязаемого. С места, где можно было найти следы, не полагаясь на мистику и полуночные послания. С архива городского Морского музея.
Музей располагался в старом портовом складе из красного кирпича. Его залы пахли воском для паркета, сыростью и временем. Ансельм, чувствуя себя чужаком в этом официальном пространстве, разыскал смотрителя архивов – сухую, подтянутую женщину лет шестидесяти по имени Элеонора, чей взгляд за толстыми линзами очков был проницательным и усталым.
– «Сирена»? – переспросила она, когда Ансельм назвал причину своего визита. – Опять? Интерес к этой истории вспыхивает раз в десятилетие, как маяк. И так же быстро гаснет. Что именно вас интересует, мистер…?
– Ансельм. Я реставратор. Мне попал в руки один… предмет, возможно, связанный с тем рейсом. Я хотел бы понять контекст.
– Предмет? – Элеонора приподняла бровь. – Большинство предметов с «Сирен» лежат на дне Атлантики. Но что же у вас?
Он не стал показывать ей синий переплет. Вместо этого он осторожно положил на стол распечатанный список пассажиров.
– Я пытаюсь понять, кто были эти люди. Не просто имена. Их истории. Возможно, у вас есть личные дела, письма, что-то, что не попало в газеты.
Элеонора изучала его несколько секунд, затем кивнула.
– У нас есть «Комната памяти». Там собрано то немногое, что родственники передали музею в разное время. Фотографии, несколько писем, отправленных с борта до отплытия, опись груза. Ничего сенсационного. Но можете посмотреть. Правила: перчатки, ничего не выносить, не фотографировать со вспышкой.
Она провела его в небольшое, слабо освещенное помещение с длинными столами и шкафами со стеклянными дверцами. Воздух здесь был особенно густым и неподвижным.
Ансельм надел выданные ему белые хлопковые перчатки, и его мир сузился до тихого гула вентиляции и пылинок, пляшущих в луче настольной лампы.
Он начал с фотографий. Групповой снимок на палубе перед отплытием. Улыбающиеся, полные надежд лица, шляпки дам, уверенные позы мужчин. Он водил пальцем в перчатке по стеклу, останавливаясь на лицах из его списка. Вот она – Эмили Вейнрайт. Молодая, красивая, но в её улыбке, присмотревшись, была тень беспокойства. Рядом с ней – мать, Гарриет, с лицом, вырезанным из камня: строгим, неодобрительным. Вот доктор Фрай – худощавый, с острым, умным взглядом, держащий в руках какую-то шкатулку. Вот капитан Хейвлок – внушительный, с окладистой бородой, но его глаза смотрели куда-то поверх голов фотографа, вдаль, в то будущее, которое для всех них уже стало роковым.
Ансельм закрыл глаза, положив кончики пальцев на фотографию. Он не ожидал сильных ощущений – снимок был копией, массовым продуктом. Но через бумагу и время до него донесся слабый, разноголосый гул. Смех. Нервозное ожидание. Запах морского ветра и духотовыступающего пота под тяжелыми костюмами. И ещё… тонкую, как лезвие бритвы, нотку страха. Чей-то? Общий? Он не мог понять.
Он перешел к письмам. Их было немного. Стандартные открытки с изображением «Сирен», на которых небрежным почерком были нацарапаны фразы: «Дорогая сестра, погода стоит прекрасная, корабль великолепен…», «…скоро буду дома, скучаю ужасно…». Безликая, бытовая, предсмертная повседневность.
И тут его взгляд упал на конверт, выделявшийся среди прочих. Он был нестандартного размера, из плотной, желтоватой бумаги, а адрес был выведен изящным, каллиграфическим почерком черными, до сих пор не поблекшими чернилами:
Мисс Лилиан Грей
Каюта С-9
Пароход «Сирена»
Через королевскую почту Саутгемптона.
Письмо не было отправлено. Оно лежало здесь, в архиве, нераспечатанное, с идеально сохранившейся сургучной печатью. На печати был тот же символ: волна и пламя.
Сердце Ансельма забилось чаще. Лилиан Грей. Компаньонка. Сирота. Кто мог писать ей таким изысканным почерком? И почему письмо не было отправлено? Может, его принесли на корабль, но не успели вручить?
Элеонора, наблюдавшая за ним с другого конца комнаты, заметила его интерес.
– Ах, это, – сказала она, подходя. – Загадочный артефакт. Найден среди вещей одного из выживших.
Ансельм резко обернулся.
– Выживших? В газетах писали, что все погибли.
– Официально – да, – кивнула Элеонора. – Но история всегда имеет задний ход. Один человек сошел с «Сирен» в Саутгемптоне за час до отплытия. По слухам, по приказу капитана. Секретный курьер. Его имя не попало в окончательные списки. Он передал в музей несколько вещей много лет спустя, уже будучи стариком. В том числе это письмо. Сказал, что ему поручили отдать его мисс Грей, но он не смог найти её в последней суматохе. А потом корабль ушел. И… всё.
– Что это был за человек? Где он сейчас?
– Умер, конечно. Лет тридцать назад. Звали его Роберт Грэм. Бывший телеграфист. Весь его архив – вот эти несколько безделушек. Больше ничего.
Ансельм посмотрел на непрочитанное письмо. Оно было тяжелее, чем казалось. В нем была застывшая тайна. Он знал, что не может его вскрыть. Это было против правил. Это было бы святотатством.
Но он мог попробовать иначе.
– Можно… можно я просто подержу его? – спросил он, и его голос прозвучал странно хрипло.
Элеонора снова пристально посмотрела на него, на его руки в белых перчатках, на его лицо, на котором, должно быть, читалось не просто любопытство, а настоящая, физическая жажда.
– Будьте осторожны, – наконец сказала она. – Минуту.
Ансельм взял конверт. Через тонкую перчатку он почти ничего не чувствовал. Он закрыл глаза, стараясь отсечь все внешние шумы, сфокусироваться на объекте в руках.
Сначала – ничего. Потом, как сквозь толстый слой ваты, до него начали доходить ощущения. Тревога. Нет, сильнее – паника. Руки, дрожащие, запечатывающие конверт. Острый запах чернил и… миндаля? Яда? Нет, это был запах определенных чернил. Срочность. И еще – печаль. Глубокая, беспросветная печаль того, кто пишет, возможно, последнее послание.
И едва уловимый, женский голос, прошептавший слова, которые Ансельм не мог разобрать, но эмоция которых была ясна, как крик:
Он открыл глаза. Ладонь под перчаткой была влажной.
– Вы что-то нашли? – спросила Элеонора.
– Нет, – соврал Ансельм, осторожно возвращая письмо на место. – Просто… атмосфера. Благодарю вас.