Илья Ан. – Демон рождённый в человеке (страница 11)

Всё это похоже на бред, не иначе. И почему я так уверен, что умер? Может, я в коме? Или это клиническая смерть? А может, я просто сплю? Да, это действительно напоминает кошмар. Ведь мы никогда не помним начало сна. Вот и я совершенно не помню, как оказался здесь. Теория, что всё это сон, кажется самой логичной. Но если это сон, то почему я не могу проснуться? И почему боль, все эти ощущения – такие реальные? Обычно во снах всё размыто, как в тумане, а чувства притуплены. Но здесь, в этом месте, я ощущаю всё слишком ярко, слишком сильно. Особенно жар, который изнутри выжигает моё тело. И этот затхлый запах, что сжался комом в моем горле. Я всё ещё не мог найти логичного объяснения всему перечисленному.

Пока я продолжал размышлять, стараясь хоть как-то понять происходящее, кто-то похлопал меня по плечу. Маленькая, мягкая ручка. Эмоции нахлынули на меня с такой силой, что я едва не потерял рассудок. Это была она. Я обернулся и впервые увидел лицо, которое я так сильно люблю, ради которого был готов на всё, и по которому тосковал. Она стояла рядом, совершенно беззащитная. Одетая в свой любимый наряд: белый сарафан, красные ботиночки. Ее карие глаза, полные грусти, смотрели на меня, а каштановые волосы мягко падали на плечи. Пухлые губы были сжаты, отражая ее безмолвную тоску. Я помнил, как водил её в парк, как мы ели мороженое в кафе. Вспомнил все эти моменты, такие важные, такие дорогие. И слёзы потекли по щекам.

На меня нахлынула волна теплых воспоминаний, таких живых, что я едва мог вынести всю их тяжесть. Как я мог забыть её? Она была центром моей жизни, моей вселенной, и я забыл её. Это была страшная, невыносимая утрата. Я разрывался изнутри. После этих мыслей я разрыдался ещё сильнее, словно ребенок, и, не сдерживая себя, крепко обнял её. Она несколько раз провела своей маленькой ручкой по моей голове. Я начал извиняться, надеясь, что она поймет, как мне больно. Я хотел, чтобы она поняла – я никогда не отпущу её, что несмотря ни на что, моя любовь к ней не угасла.

– Прости меня, прости, что забыл…

Её лицо осталось неподвижным, как будто мои извинения не значили для нее ничего. После короткого молчания она произнесла то, чего я боялся услышать больше всего.

– Папа, ты умер.

После этих слов, в груди сжалось сердце, как будто кто-то невидимый сдавил его в тисках, медленно вонзая иглы. Схватившись за грудь, я почувствовал, как атмосфера сгущается. Рухнув на колени перед ней, я жадно пытался глотать воздух, но дыхание всё равно оставалось прерывистым и тяжелым. Я думал, что сейчас отключусь, что потеряю сознание, но этого не произошло. Боль в груди была невыносимой, но что-то, или кто-то внутри, держал мои глаза открытыми, не позволяя погрузиться в темноту. Я должен был видеть, я должен был оставаться здесь.

Боль застилает глаза. Пронизывающая, беспощадная. Она словно стягивает меня, сжимает грудную клетку. Я не могу подняться. Сознание снова уходит в туман, размывая всё вокруг. С трудом открываю глаза. Её красные ботиночки всё ещё прямо передо мной, всё такие же яркие, но теперь они кажутся чуждыми, как и всё, что меня окружает. Она больше не гладила меня, не прикасалась, а стояла, неподвижно, словно в ожидании чего-то. Невыразимое напряжение повисло в воздухе. Она стала совсем другой.

Я хотел подняться, хотел обнять её, прижать к себе, почувствовать тепло, но эта невыносимая боль словно приковала меня к земле. Я не мог пошевелиться, не мог заставить себя встать, хотя каждая клетка тела требовала этого. И тогда снова раздался её голос. Нежный, как всегда, но с таким холодным, безразличным оттенком, что я едва мог его признать.

– Не сопротивляйся.

Ощущение было странным, как если бы слова шли не от неё. Я пытался их понять, но они были словно чужими. С каждым произнесенным словом ее голос становился всё более хладнокровным, всё более далеким. И эта мысль настигла меня – это не она. Это не может быть моя дочь.

Тогда воспоминания снова вспыхнули в моей голове, как будто кто-то перематывал их, и я не мог остановить этот поток. Счастливые моменты с дочерью. Как я качал ее на качелях, и смех, полный беззаветной радости, звенел в воздухе, разрывая тишину. В каждом ее смешке было что-то особенное, что-то, что заставляло мое сердце сжиматься, а мир казался светлее. Я толкал качели, и она поднималась ввысь, как маленькая звезда, парящая в небесах, а её радостный смех летел за ней, наполняя всё вокруг. Казалось, что этот момент не может закончиться, что этот светлый миг будет длиться вечно, и что она всегда будет рядом, всегда будет такой же счастливой. Как я водил её в садик за руку, и маленькие ладошки сжимались вокруг моего пальца, не давая уйти. Каждый шаг, каждое движение рядом со мной были полны доверия, как будто весь мир в её глазах существовал только в этом мгновении – в наших руках, в этом едином моменте. Тонкие, крошечные пальчики, но такие сильные в своём желании быть рядом, тянули меня за собой, и я, глядя на нее, чувствовал, что у меня есть всё, чтобы быть её защитой и опорой. Как мы играли в прятки в нашей квартире, и каждый раз она умудрялась обхитрить меня, прячась то в духовке, то среди стопок белья в шкафу. Но её любимые укромные уголки были совсем простыми: под кроватью, за диваном, или же за шторами в гостиной, где из-под ткани торчали её маленькие ножки, и я, зная, где она, делал вид, что не замечаю этого. Смех её, словно звон колокольчиков, заполнял каждое мгновение, и я, с улыбкой, делал вид, что не вижу, как она находит укрытия, с каждым разом всё более изобретательные и смешные. Эти моменты были полны света и тепла, но с каждым новым фрагментом, цвет воспоминаний тускнел. Радужные, яркие картины становились всё более серыми, размытыми. И всё меньше в них оставалось её. Лицо исчезало, смех растворялся, его заменяло лишь туманное воспоминание о маленькой девочке, о фигуре, которая таяла в этой безбрежной пустоте.

Но среди этих воспоминаний вдруг промелькнуло нечто другое. Когтистая рука, которая тянулась ко мне. Она была холодной и изогнутой, как тень, ползущая из самых глубин моей памяти. Эта рука коснулась моей груди, и в тот же момент меня охватил жар и ледяной холод одновременно. Глаза медленно начали затмевать кровавые пятна. Багровая пелена накрыла всё, и я, не в силах сдержаться, стал ещё сильнее корчиться от боли, моля, чтобы это прекратилось.

– Ты должен вспомнить.

Её голос доносился даже сквозь мои крики, будто он был не просто звуком, а частью моего сознания, самой сущностью моего страха. Он звучал в голове снова и снова, отчётливо, несмотря на шум, не давая мне покоя. Я не мог понять, где нахожусь, не мог осознать, что происходит. Единственное, что я точно знал – она была рядом. Она… и эта невыносимая боль. Она охватывала всё, но не была физической. Это был разрыв моего сознания, как будто оно стало моим врагом, моим мучителем. Оно ломалось от воспоминаний, которые я не мог собрать в единое целое.

– Ты должен вспомнить.

Эти слова звучали как приговор. Но я не мог вспомнить. Моё сознание не отпускало меня, блокируя что-то. Ощущение, как всё вокруг сжимается, как будто сама реальность уходит от меня, не отпускало. Что-то страшное было в том, что я должен был понять, и возможно, именно поэтому что-то внутри не пускало меня туда.

Я инстинктивно протянул руку, надеясь нащупать её, найти хотя бы частицу, хоть что-то, что могло бы вернуть ощущение её присутствия. Моя рука прошла сквозь неё, как будто девочки не было вовсе. Сопротивляясь боли, я пытался снова и снова коснуться её, но ничего не выходило. Она стояла там, её тело было реальным, но когда я тянул руку, оно как бы исчезало растворяясь в воздухе, теряя форму. Воспоминания, которые я пытался собрать, так же расплывались, превращаясь в размытые силуэты, которые ускользали от меня. Что происходит? Что я должен вспомнить? Почему я не могу остановить этот кошмар? Почему этот ужас так реален, так близок?

Я должен был что-то вспомнить. Но не мог. Мозг и сознание разрывались на части, не позволяя мне понять, что же происходит. Каждая клетка тела, каждый уголок моего разума боролись со мной, и я не знал, что делать.

Я продолжал валяться на полу, стиснутый в агонии, не в силах подняться. Кровавая пелена с глаз и не думала спадать, превращая мир в непроходимое болото. Всё вокруг было размытым, формы теряли контуры, а время утекало. И передо мной, словно привидение, стояла она. Или то, что я теперь принимал за нее. Дочь. Но её глаза… Когда-то такие тёплые, полные света и ласки, теперь смотрели на меня с ужасающим безразличием, с какой-то ледяной пустотой, что резала меня, как острие ножа. Я пытался поверить, пытался увидеть в ней ту самую девочку, которую любил, но… Всё рушилось и выскальзывало из рук. Я должен вспомнить. Я обязан! Но когда эта мысль возникала в голове, я чувствовал, как будто огонь начинал жечь меня изнутри, как будто сам воздух становился раскаленным. Я не мог вынести этого. Не мог выдержать такой боли. Что если это будет продолжаться вечно? Как я должен буду справиться с этим? В какой-то момент я подумал: «Катитесь все к черту!». Я не собираюсь больше вспоминать, не стану! Это не моя дочь! Она бы так на меня не смотрела! Не могла бы! Моя дочь была лёгкостью, радостью, смехом – а не этим холодным взглядом, этим существом, принявшим ее оболочку, чтобы иссушить меня, заставить страдать! К черту! Всё к черту! Я больше не могу! Я кричал, проклиная всё вокруг, молясь, чтобы эта тирания прекратилась, чтобы исчезло всё это проклятое место, чтобы моя память оставила меня в покое. Но чем громче я кричал, тем больнее становилось. И пока мои слова утопали во мраке, вокруг начало происходить невообразимое. Земля подо мной содрогнулась, и всё вокруг начало меняться.