Ильгиз Гиматов – Башкирское время (страница 2)
В ответ снисходительный и уверенный в своей правоте хозяйский голос:
– Занимайте свободные места. Или выгружайтесь все и будем рассаживаться согласно купленным билетам…
Договорить не дали. Заорали со всех сторон:
– Поехали! Кончай базар! Дышать нечем! Тоже барыня нашлась… Садись, где стоишь!
Но и стоять в салоне уже не где.
Поехали. Как-то, после нескольких толчков-качков на дорожных рытвинах, все утряслось. Кто сидел, кто стоял - кому как повезло. Но главное - поехали.
.
А потом начался новый номер концертной программы. И длился он с небольшими перерывами до самой Бугульмы. Всю дорогу, визгливые и тягучие и от этого очень противные, женский и мужской голоса переругивались: звучали по отдельности и одновременно, перебивали друг друга.
– Да ты алкаш! – начинал пронзительно верещать женский голос. – Пьянь подзаборная!
– А ты сама… – задыхался захлебывался от злости хриплый голос мужской. – А ты курва конченная! И мать твоя курва!
– Не трогай мою мать! А вот твоя мать – то… Печать негде ставить!
И пошло и поехало.
Из-за людей стоящих в проходе Ильяс не видел ругающихся.
Пассажиры сначала улыбались и усмехались. Но потом убаюканные ровным гулом двигателя и постоянной мелкой тряской автобуса равнодушно воспринимали голоса. Как радио на стене: бу - бу - бу целый день. Перестаешь замечать. Или, ну жужжат мухи и пусть себе жужжат, лишь бы не кусали… Ну ругаются мужик и баба - ну и пусть себе… Дело житейское. Значит не безразличны друг другу.
Но когда голоса начинали материться, их глушил окрик водителя:
– Сейчас высажу на хер! Пешком насобачитесь до упора…
Голоса умолкали. Несколько минут был слышен только гул двигателя да поскрипывание сидений. Иногда мелкие камешки, побрасываемые колесами, дробно щелкали о днище автобуса. А потом опять «радио» включалось, «мухи» начинали жужжать и грызть друг друга.
.
В автобусе стало совсем душно и жарко. Окна не открывались. Ручки верхних вентиляционных люков были намертво прикручены стальной проволокой к приваренным к крыше салона кронштейнам.
Из под сидений выбивался горячий воздух с кислым запахом. Во рту появился металлический привкус. Защипало в глазах.
– Глушак сечет,– сказал сидящий рядом с папой жирный дяденька. Его большой живот отвисал и постоянно вздрагивал и колыхался, реагирую на каждый толчок рессор от ухабов и рытвин на дороге. Мужчина постоянно вытирал рыхлое лицо и жирную шею под бритым затылком грязным платочком.
«Кто такой Глушак? – подумал Ильяс. – И что он сечет?».
Пацаны постарше, когда спорили кричали друг на друга:
- Да ты тупишь! Да ты не сечешь ни хрена!
И всем было понятно, что пацан, на которого так кричали, чего-то не в чем-то не разбирается.
«А этот Глушак, о котором сказал жирный дядька сечет, – взялся размышлять Ильяс. - Только имя какое-то странное – Глушак. А у меня какое имя? Что оно означает? Почему меня так назвали? Надо будет спросить у папы. Когда он пьяный с работы придет. Тогда он добрый и веселый. И со всеми разговаривает и всякие интересные истории рассказывает… А когда он трезвый молчит, сопит и тяжело вздыхает…».
Ильяс не заметил, как автобус оказался на бугульминском автовокзале. С железным лязгом и шипением воздуха открылись передние и задние двери салона. Приехали!
.
В передней двери образовался затор. Тот самый надоевший всем скандальный женский голос плаксиво верещал:
– Ой, не давите вы! Не давите! Что за люди?! Коленька, миленький, потерпи… Бедненький, укачало… Да, не давите вы, сволочи! Тут человеку плохо!
Бедненький и миленький Коленька цеплялся за спинку переднего сиденья и загораживал выход из автобуса, изогнувшись и покачиваясь худым телом. Всем видом показывал, что не понимает происходящего, что от него хотят и почему напирают.
– Не имеете право, – гнусаво и капризно тянул он. – Зоя! Зоенька! Я так уважаю твою мать!
– Достали, … вашу мать! – высокий спортивного вида парень, схватил Коленьку сзади за плечи, оторвал от пола и хорошенько встряхнул.
– Понял, понял… – сразу бодрым голосом отозвался в миг протрезвевший капризный скандалист. – Зоенька! Выходим… Выходим! Вещи не забудь!
.
Только Ильяс с отцом сошли на привокзальную площадь, рядом с ними стал трогаться автобус, гораздо меньше того, на котором они приехали.
Отец побежал вперед и, прочитав вывеску над лобовым стеклом отъезжающего автобуса, замахал руками и закричал:
– Стой! Стой!
Автобус остановился. Передняя дверь зашипела и открылась.
– С билетами что ли? – спросил шофер.
Отец подсадил Ильяса:
– Договоримся!
Водитель хохотнул:
– Договоримся! Давай назад… Там есть свободные места.
На выезде из Бугульмы автобус еще несколько раз останавливался возле машущих руками людей. Потом, съехав на обочину, водитель обошел салон. Наклонялся к новым пассажирам и что-то им говорил. Добрался к заднему сиденью и взял у отца деньги. Взамен дал две мятые бумажки.
– Если будет проверка, скажете, что только что сели,– подмигнул Ильясу шофер.
– Договорились, – ответил папа.
Минут через двадцать автобус опять стал замедлять ход. Впереди на обочине стояла зеленая «Победа». Возле нее маячали две грузные тетки. На руке у одной выше локтя синяя повязка с какой-то надписью. Женщины внимательно наблюдали за приближающимся автобусом.
– Проверка, – сказал кто-то из пассажиров. – Контролеры.
Ильяс почувствовал, как сидящий рядом отец напрягся.
Но автобус не остановился, а только снизил скорость. Проезжая мимо глазастых теток – контролеров, водитель отработанным движением выбросил левой рукой спичечный коробок в приспущенное окно:
– Жрите, твари! – оскалился злой улыбкой.
Контролеры, этого не слышали, но заметили движение руки. Они приветливо улыбнулись в ответ. Спичечный коробок спланировал на противоположную от них обочину дороги.
Автобус ускорил движение. Одна из женщин, оглянувшись по сторонам, перешла дорогу и, быстро нагнувшись, подхватила спичечный коробок с земли.
Все пассажиры и те, кто ехал по настоящим билетам, и те, кого приветил «сердобольный» шофер с плутовскими глазами облегченно вздохнули. Кому охота париться в душном автобусе, пока будет идти проверка. Да и мало ли что на уме у этих толстозадых теток с большой дороги.
.
Пассажиры оживились, когда автобус стал въезжать на мост через широкую, очень широкую реку по сравнению с Заем – единственной рекой, которую знал до этого Ильяс. Он завертел головой во все стороны.
Седой дедушка с морщинками вокруг добрых глаз и с журналом «Огонек» в руках сидел рядом в другом ряду. Блеснул очками в сторону Ильяса:
– Это река Ик. На той стороне начинается Башкирия.
«Ик, ик, ик… – смешно замелькало в голове у Ильяса. – Если икаешь, надо воды попить, мама говорит…»
– И прошу заметить, молодой человек, – сказал дедушка. – Башкирское время на два часа опережает время московское, а, значит, и время в Татарии. Другой часовой пояс. Понятно?
Ильяс согласно закивал головой, хотя ничего не понял. Как может быть разное время? Оно всегда одно и тоже. Чего только не придумают взрослые.
Дедушка поправил очки на лице и опять уткнулся в журнал.
От того, что к нему впервые обратились – «молодой человек» , Ильяс засмущался и покраснел. Хорошо, что этого никто не заметил.
Отец молча перевел стрелки часов на левой руке на два часа вперед.