Ильгиз Гиматов – Башкирское время (страница 3)
Башкирское время началось.
.
В Октябрском застряли. Нужный маршрутный автобус сказали будет лишь через три часа.
Стало совсем жарко и очень душно. Хотелось пить и кушать.
– Жди здесь, – сказал строго отец и показал на массивную свободную скамейку из длинных прямоугольных досок, прикрепленных к толстым бетонным тумбам. Скамейка стояла на самом солнцепеке и поэтому никто на ней не сидел.
Отец ушел в сторону одноэтажного приземистого здания автовокзала и быстро потерялся из виду в пестрой толпе. В асфальтовом мареве зноя она, если смотреть на нее через сильно прищуренные глаза, казалась многоголовым шевелящимся и колышущимся чудовищем. А солнце заставляло Ильяса щуриться.
Привокзальная площадь кишела людьми. Они ходили в разные стороны, сидели на многочисленных скамейках, оживленно беседовали, жевали, пили, курили и бросали мусор и окурки мимо уже переполненных уродливых бетонных урн.
Верещали, смеялись и плакали дети. Стояли, отъезжали и подъезжали разные автобусы. Из одних вываливались разморенные духотой раскаленных салонов люди с узлами, хозяйственными сумками, рюкзаками и простецкими котомками, в другие ломились одуревшие от жары и долгого ожидания пассажиры тоже со своим многочисленным ручным скарбом и детьми разных возрастов.
Неравномерный приливный и отливный шум автовокзальной людской волны с садистским постоянством кромсал нечленораздельный, как одновременный разнобойный крик сразу нескольких голодных и злых чаек, вибрирующий женский голос, сообщающий о прибытии и отправке автобусов, о начале посадке на них. Это противный скрипучий, перебивающий и съедающий самого себя голос вылетал из больших железных репродкуторов – колоколов установленных на столбах освещения по углам вокзальной площадки друг против друга. Поэтому звуки, вылетающие из них сталкивались и коверкались. В это время все замирали, напряженно вслушиваясь в поток слов – инвалидов. Ильяс, как не старался, ничего не мог понять. Стоило смолкнуть репродукторов, опять нарастал и разливался по площади людской говор.
.
На соседней скамейке, на которую падала тень от навеса, тетки в белых сатиновых платках и, несмотря на жару, вязанных кофтах, как только вокзальное радио булькнуло и умолкло, продолжили неторопливую беседу. Пузатые ведерные белые бидоны стояли у ног, обтянутых хлопчатобумажными светло-коричневыми чулками в потных складках.
– Как бы не прощелкать автобус – то… – певуче протянула старшая по виду сухенькая тетка. На ногах у нее высокие резиновые калоши, из которых выглядывали раструбы серых вязаных шерстяных носков.
На сидящей рядом краснощекой молодухе черные лакированные туфли. Потрескавшиеся и пыльные. Подошвы косо стоптаны.
– А ты, баба Нюра, сама-то все продала? – лениво протянула молодуха и достала из хозяйственной сумки большую ватрушку с мятой картошкой. Вкусно запахло домашней выпечкой. Рот Ильяса стал наполняться слюной.
– Да ты что… – старшая тетка поправила платок на голове. – По холодку – то по утреннему не поспела всех обойти. В коленке стрелят, к дождю наверное… Литра два, чай, осталось. Поди, скиснет до дому…
– Блинов наведешь, – смачно пережевывая куски ватрушки, посоветовала молодая тетка. – Ну и вкуснотища, баба Нюра, эти шаньги с картохой.
– По молодости все вкусно…
– Будешь, баба Нюра?
– Нет. Изжога замучает…
– А ты, малайка, будешь? – тетка протянула надкусанную ватрушку.
Ильяс отрицательно помотал головой. И проглотил слюну.
– Не хочу… – и опять, не смог сдержаться, проглотил слюну.
Отвернулся.
– Ну, как хочешь… – хохотнула толстушка и откусила добрый кусок от ватрушки. – Глянь, какой гордый татарчонок… Голодный, а не берет.
.
Наконец отец вернулся. От него пахло пивом. Он протянул Ильясу пирожок в промасленной бумажке. Пирожок был не понятно с чем и от обилия пережаренного прогорклого масла скользким и противным. Ильяс кое-как осилил половину. Хотелось пить.
Отец опять ушел в сторону здания вокзала и вернулся через полчаса с бутылкой мутного лимонада в руке. От отца еще сильнее пахло пивом.
Ильяс выпил из горлышка полбутылки сладкой и теплой газированной воды и его стошнило.
Тетки-молочницы и другие люди с соседних скамеек с брезгливым любопытством смотрели на них.
Отец взял Ильяса за руку и отвел в тень от здания вокзала.
.
Туймазинский автобус был переполнен. Сначала ехали стоя. Но минут через двадцать после выезда из Октябрского тетки с бидонами сошли у небольшой придорожной деревушки.
Отец успел усадить Ильяса на одно из освободившихся мест, а сам с невозмутимым видом простоял рядом.
В Туймазах вокзал не большой. Он был совершенно пустым. День по башкирскому времени клонился к вечеру. Кассы закрыты. Походили вокруг здания. Присели на облезлую скамейку.
Наглые ворбьишки прыгали перед ними по шелухе от семечек, чирикали и ссорились, вспархивали и вновь возвращались шебуршать в мусоре. Некоторые из них подскакивали к сандаликам Ильяса и бесцеремонно разглядывали его хитренькими бусинками глаз.
Вдруг воробьи одновременно включили пропеллеры своих крылышек и, вспарывая с шумом упругий воздух, разлетелись в разные стороны.
К скамейке в развалку подошел коренастый парень в широких серых холщовых брюках и светлой рубашке на выпуск с короткими рукавами.
– Куда едем? – спросил парень, глядя в сторону. Внушительные мускулы на его руках шевельнулись.
– В Шаран, – спокойно ответил папа.
Ильяс знал, что у папы мускулы тоже большие и тоже могут шевелиться, как живые.
Парень оценивающим взглядом измерил ширину плеч отца:
– Вам повезло. Автобус сейчас туда пойдет. Он у сквера на той стороне улицы. Едем?
– Сколько?
– Два за взрослого, рубль - за пацана, – парень уже не играл мускулами и с уважением смотрел на отца.
– Договорились.
.
В старом с облезлой краской автобусе-развалюхе парилось с десяток пассажиров.
Как только Ильяс с отцом поднялись в грязный с ободранными сидениями салон, автобус тронулся. За рулем сидел невзрачный потрепанный мужичок.
Спортивный парень, собравший деньги за проезд, довольным взглядом, поигрывая мускулами на руках, проводил автобус.
Сразу же городом, узкая асфальтированная дорога перешла в щебеночную. Вся в ухабах и рытвинах она изгибалась и тянулась по холмам и вдоль холмов, по которым взбирались и сбегали группами и в одиночку березы, дубы, елочки и всякие разные кусты – пышные и чахлые.
Невзрачные деревушки, где часть домов с соломенными крышами, и безликие барачные поселочки слева и справа от дороги чередовались нефтяными насосами – качалками. Они, похожие на каких-то большеголовых железных гигантских птиц, тупо отбивали медленные земные поклоны на опушках лесов и придорожных полях. Некоторые сбивались в стайки и уже вместе то ли молились, то ли, неутомимо соперничая друг с другом, склевывали с земли что-то настолько вкусное, что невозможно остановиться. На подъемах автобус полз с тяжелым надрывным завыванием, из последних сил преодолевая их. А когда катился по наклонной дороге, сильно раскачивался, подпрыгивал и дребезжал. Казалось, он вот-вот развалится, разлетится вдребезги.
.
И все же они доехали до районного центра. Оказалось до теткиной деревни оставалось еще семь километров. Ждать попутки не стали. Да навряд ли на них здесь можно было надеяться. Пошли пешком. Через лес по рыхлой, разбитой дороге. Местами в рытвинах колеи и в зарастающих ложбинках вдоль обочин стояла пахнущая болотом зеленая вода.
Ни одна машина не догнала их, ни одна не проехала навстречу.
Ветерок иногда шептался с березками. Рябинки пошевеливали своими маленькими веерами листьев. Кукушка совсем близко, рядом с дорогой отчитывала пройденные метры и обещала пешеходам многие годы жизни. Ей вдалеке вторила другая. Словно подтверждая сказанное первой.
Отец молчал.
Через полчаса неторопливой ходьбы встретились два человека. Навстречу шли худой с острым лицом мужчина в серой выцветшей рубахе и мятых брюках, заправленных внизу в шерстяные вязанные носки и женщина в пожухлом от солнца платочке, надвинутом на глаза. На ней не то длинное мышиного цвета старое платье с железными пуговицами спереди, не то затасканный хозяйственный халат. На ногах у обоих пыльные калоши. В глазах настороженное любопытство. Они чуть слышно перебрасывались короткими фразами на незнакомом певучем языке.
– Далеко до родника? – спросил отец. – Родник где-то был у дороги…
– Скоро, – с неожиданно звонким юношеским переливом в голосе ответил мужчина.
Когда встречные пешеходы прошли мимо и стали удаляться, отец сказал:
– Марийцы…
.
Лес кончился. С пыльной дороги, сползающей по склону холма, стало видно село.
Гудели ноги. Пересохло во рту. Хотелось есть.
Деревня, похоже, состояло из одной длинющей улицы, по сторонам которой стояли бревенчатые дома с шиферными и соломенными крышами. За избами, сараями и другими хозяйственными постройками прямоугольники огородов. По ним ровными рядами, зеленой лавиной ползла цветущая картошка, справа – к серой ленте речушки, слева – к склону протянувшегося вдоль деревни невысокого холма.