Ильгиз Гиматов – Башкирское время (страница 1)
Башкирское время
Кому Хрущев грозил кулаком?
В летний зной, особенно в безветрие, в городе, расположенном в долине между холмами было невыносимо душно.
Едкие выхлопные газы все возрастающего количества грузового автотранспорта и тяжелой спецтехники, и тухлый запах неразлучной спутницы нефтедобычи – сероводорода, выбрасываемого и выползающего из скважин, из резервуаров, испарения вязкого битума из плавящегося под солнцем сваренного на скорую руку асфальта дорог и тротуаров, смешивались в ядовитый коктейль. Он плотным слезоточивым смогом висел над городом, накрывал кварталы, растекался по улицам, проникал в дома и квартиры.
Резкий удушающий запах особенно навязчиво преследовал вновь прибывших в город. Начинала болеть голова, слезились глаза. Они чихали, кашляли, терли глаза и вопрошали местных, морщась всем лицом:
– Как вы здесь живете? Да мы – ни за какие коврижки…
А коренные местные и пришлые, обосновавшиеся здесь с начала и в процессе освоения нефтяного месторождения и строительства города, знали, что коврижки бывают разные. Первопроходцы, люди в основном тертые жизнью и много испытавшие, знали, что иногда бывают такие ситуации и обстоятельства, когда не только за сладкие коврижки, но и за черствую хлебную корочку будешь корячиться в этом загазованном нефтяном и загазованном краю. Но они, для всех вновь прибывающих уже местные аборигены, об этом не говорили. А особо привередливым по-простецки отвечали:
– Привычные мы… Аллергия уже у нас на свежий воздух - без ядовитых выхлопов и запаха сероводорода задыхаемся.
.
В конце июня из Башкирии от маминой далекой родни, а другой, считалось, у нее не было, от маминой тетки, которая ее вырастила с малолетства, пришло письмо.
Ильяс не знал, о чем говорилось в письме. Его это не интересовало.
Он еще не знал, что и то, что тебя не интересно, тоже может каким-то боком коснуться тебя и даже определить отрезок твоей жизни, а порой, и всю жизнь.
Вечером ему было объявлено: завтра папа отвезет его в Башкирию к Самиге - апе. Он будет присматривать за гусями. За это его будут кормить, а осенью привезут целую тушку гуся.
– Воздух там чистый, – мама поправила Ильясу короткий чубчик. – Молока парного попьешь ... Окрепнешь. А то ты у нас какой-то худой…
.
Ильяс никогда не задумывался над тем худой он или не худой. Ну и что, что в своем классе и во дворе он самый маленький ростом. Он на равных играл со сверстниками в футбол, чехарду и лапту. И если надо дрался. Хотя не умел этого делать. Бросался на любого обидчика. В голове начинало звенеть и становилось горячо-прегорячо. И он превращался в звереныша. Которого трепали, но побаивались.
– Псих! – говорили пацаны во дворе. Все они были сильнее и выше его. Но задирать перестали. А вот девчонок Ильяс стеснялся. Они были для него из другого мира. В свои одиннадцать лет, он выглядя на пару – тройку лет младше.
Ильяс еще не успел разочароваться во взрослых – считал их всех добрыми по отношению ко всем детям, и почему-то особенно к нему. У них просто не было случая проявить это. Но в нужный момент сильные и умные взрослые спасут и защитят. Наверное, на это инстинктивно надеется каждый слабый ребенок.
.
Ильясу ничего не говорило слово «Башкирия». Это где-то очень далеко-далеко. Ему стало и страшно, и радостно от предстоящего путешествия. И почти самостоятельной жизни без папы и мамы. Без братьев и сестер. Без его, лучшей на свете семьи.
Как там все будет?
Самига – апа была суровой, молчаливой и очень строгой женщиной. Три года назад она приезжала к ним в гости. И не улыбалась, даже, когда чокалась с папой и мамой рюмками с башкирской самогонкой, привезенной в трехлитровой банке. Она гостила несколько дней. И все эти дни папа был веселый и добрый. Сажал по очереди на табуретку Ильяса, младшего его братишку и сестренок, и, взявшись за одну ножку табурета, поочереди поднимал их визжащих и хохочущих на вытянутой руке под потолок. Мускулы у него на руке были большими и твердыми как камень. И папа рассказывал, как он в семнадцать лет в конце войны работал на шахте и на спор больше всех выжимал пудовый отбойный молоток, которым рубил уголь. Ильяс в эти минуты гордился папой и любил его. От него приятно пахло потом, папиросным дымом и чуть-чуть совсем не противно самогонкой. Главное он был сильный и добрый.
Потом Самига – апа уехала. Папа опять стал молчать. На руке никого не поднимал. Придет с работы, поест и ложится спать. Проснется, поест и уходит на работу на буровую. Иногда дяденьки из его буровой бригады заводили папу домой пьяного – препьяного прямо в грязной брезентовой рабочей одежде. Они сами тоже были сильно пьяные и поддерживали друг друга.
– Хозяйка! – наперебой говорили они маме. – Не ругайся. Отмечали рекордную проходку. Мастера своего на героя тянем.
– К черту вас! А вам-то что дадут? – улыбалась вымучено мама, вытирая руки об изношенный фартук. Пальцы и ногти на них у нее изъедены хозяйственным мылом и технической содой, которыми она стирала в большом цинковом корыте каждый день чего-то из одежды и постели. Соду папа приносил с буровой. Мыло выдавали ему на работе.
– А нам нальют по полному граненному и премию деткам на конфетки отвалят, – смеялись папины друзья. – И на том спасибо… Живы будем – не помрем!
И товарищи отца большие сильные в грязных пропахших нефтью куртках, в больших кирзовых сапогах и черных касках на головах были похожи на сказочных героев. «Живы будем – не помрем!» – повторяли они по любому случаю. Громко разговаривали и громко смеялись, как люди сильные, которые ничего не бояться.
В рабочих спецовках из жесткого брезента они, большие и широкоплечие, казались Ильясу богатырями. От них даже пьяных веяло силой и удалью. От них пахло ветром и нефтью, папиросами и водкой.
.
Что такое гуси Ильяс знал хорошо. До школы, когда они жили в старой части города, все летние дни он вместе со старшим братом и соседскими мальчишками проводил на речке. А там гусей было много. Они громко гоготали, страшно шипели и бросались на мальчишек, вытянув шеи. Особенно, когда водили за собой пушистых серых гусят. Тогда Ильяс их боялся. Но тогда он же был еще маленький. А сейчас ему уже одиннадцать лет …
.
Мама с вечера сложила в маленькую стопочку сатиновые трусики, шаровары и маечку. Все это было ношено-переношено братом, который был на два года старше Ильяса. Стопочку этих вещей мама завернула в мятую газету так, что ее название «Знамя труда» оказалось сбоку и хорошо просматривалась через ячейки плетенной сетки, куда мама и положила этот сверток. Ильяс один раз слышал, как сосед дядя Петя назвал эту газету городской сплетницей. Дядя Петя тоже работал на буровой. А там, говорили взрослые, всех заставляли выписывать эту газету. Ее приносил домой почтальон. Но папа ее не читал. Потому что сильно уставал на работе. И мама не читала, потому что целый день варила и стирала. И тоже уставала. В газету удобно было что-нибудь заворачивать. Новая она пачкала руки краской. Старая не пачкала. И сетка была знакомой. С ней Ильяс с братом ходили за хлебом. Мама будила их рано-рано и они бежали к хлебному магазину через полгорода занимать очередь за несколько часов до открытия. К открытию приходила мама. Давали по одной булке человеку. Они покупали три булки хлеба. По дороге домой Ильяс с братом сгрызали поджаристую корочку с одной из булок. К вечеру хлеба дома уже не было. Для двоих взрослых и шестерых детей трех булок не хватало. А иногда хлеб в магазин не привозили. Говорили, что нет муки на хлебзаводе. И очередь расходилась. Взрослые ругали какого-то Хруща. Но не громко. Оглядываясь по сторонам. В такие дни дома ели картошку в мундире. Без хлеба.
.
Ранним утром отец, сопя и вздыхая, надел свой единственный темно-серый костюм. В каждый боковой карман пиджака положил по пачке папирос «Север».
Ильясу в руки сунули сетку с его вещичками, завернутыми в газету.
И они пошли на городской автовокзал.
Ильяс впервые в жизни уезжал так далеко и так надолго из дома. Немного волновался, но старался этого не показывать. С любопытством смотрел по сторонам. Иногда с гордостью оглядывал папу. Крепкий, широкоплечий, он в костюме был похож на начальника.
Автовокзал находился в длинном барачном здании. На площадке перед ним стояло много пассажирских и вахтовых автобусов. Рядом толпились люди.
Отец купил билеты в кассе. Через полчаса ожидания они сели в большой автобус, на плоском носу которого была большая блестящая железная буква «Л».
Им достались места в самом конце салона над двигателем. На это длинное сидение впрессовывалось шесть или семь человек. Автобус быстро заполнился. А потом и переполнился. Запоздавшие пассажиры плотно стояли в проходе между креслами, цепляясь за потолочные поручни. Казалось, они висели на них.
Еще не поехали, а Ильясу стало жарко и душно.
Шум, гвалт, суета, толкучка.
– Это мое место! – кричала женщина впереди. – Видите, это мое место. Вот билет!
– А у меня тоже билет, – отвечал густой мужской голос.
– Но у меня же указано вот это девятое место… А у вас какое? Идите на свое место!
– Иди ты сама знаешь куда?
– Товарищ водитель! Товарищ водитель! Наведите порядок!