игумен Нектарий Морозов – Не заблудиться на пути ко Христу. О сути религиозной жизни (страница 4)
Однако таким путем решаются идти немногие. Большинство, к сожалению, продолжает изо всех сил цепляться за зону комфорта – привычную, крохотную, буквально микроскопическую. И это цепляние отнимает у них, по сути, жизнь как таковую. И в том числе живые и полноценные отношения с другими людьми, с личностями, а не аватарами.
Это все препятствует людям быть по-настоящему счастливыми, но что такое подлинное счастье, уже мало кто знает. И оттого есть готовность не только довольствоваться чем-то неизмеримо меньшим, но и почитать именно его самым главным, существенно необходимым.
***
Глубокие, искренние и серьезные отношения с другим человеком предполагают ответственность. И ее сегодня, так же, как и дискомфорта, люди стараются всеми силами избежать. Ответственность – это очень «давяще» и потому обременительно, это страшно и это, опять же, трудно. Если ты решаешься за что-то отвечать, то это слишком ко многому тебя обязывает. Ты должен всматриваться, вдумываться, чувствовать, переживать, откликаться, реагировать, брать что-то на себя, от чего-то отказываться, а подчас даже идти на самопожертвование. С идеологией создания и сохранения зоны комфорта это не согласуется никак.
Возможно, если бы людям предлагались иные стандарты воспитания, образования, жизни, если бы они получали представление о том, что существуют иные ценности, более значимые и в то же время более «выгодные» на самом деле для них, сулящие не ограниченную, а всецелую радость и полноту бытия, все было бы иначе. Но все есть так, как есть. И странно было бы ожидать иного: комфортный мир, комфортная жизнь, элементы этого комфорта – дорогостоящий товар, и его поставщики получают колоссальную прибыль. А чтобы не потерять ее, чтобы она по-прежнему росла, необходимо продолжать загонять человека и человечество в ту самую пресловутую зону, убеждая день за днем в том, что существование в ней – единственно возможное.
Вне всякого сомнения, эта тема заслуживает раскрытия куда более полного и разбора гораздо более подробного, но сейчас у нас другая задача: хотя бы в общих чертах объяснить, почему современные люди оказываются неспособными к полноценным отношениям с себе подобными. Подытоживая: помимо причин иных, менее значимых, это, безусловно, страх, нежелание нести ответственность и стремление избежать всего, что трудно и некомфортно.
Вот почему человек века XXI так одинок. Вот почему ему так трудно любить, дружить, ощущать свое внутреннее единство с другими людьми. И вот почему ему так сложно понять, что же за отношения должны у него быть с Богом. Больше того: нелегко осознать, что они, личные отношения, в принципе необходимы. Во-первых, налицо уже сформированный навык: общение должно быть комфортным, а для этого поверхностным, ни к чему всерьез не обязывающим. Во-вторых, если глубокое искреннее общение с людьми страшит, обременяет чрезмерной ответственностью, требует усилий, то что сказать в таком случае о личных и глубоких отношениях с Богом?
Здесь – всё те же препятствия. С той лишь разницей, что и страх, и нежелание быть ответственным, и стремление избежать усилий возрастают многократно, поскольку речь идет уже не об отдельных сторонах жизни, а о всей жизни, о всем человеке целиком. И плюс мы имеем «счастливую» возможность до поры до времени убеждать себя в том, что все это не так уж и необходимо. Или даже вообще не является необходимым. Ведь это люди чего-то просят, сердятся, обижаются, настаивают на своем, угрожают прекратить с нами общение «в случае, если…». А Господь не ведет Себя так, как они.
Он говорит с нами голосом, который можно услышать – но только если мы захотим. На языке, который нетрудно понять – но только если у нас есть такое желание. И поэтому Его очень удобно «не слышать» и очень легко «не понимать».
Не слышать, не понимать, не допускать все то, что Он говорит и что мы могли бы услышать, в свое сердце. И вместо личных отношений довольствоваться отношениями формальными.
***
Собственно, феномен фарисейства и всего того, что копирует его, тесно примыкает к нему, в нашей нынешней, уже не ветхо, а новозаветной жизни, на этом и основан. На стремлении сформировать некий свод правил, которые дают возможность исполнять их внешним образом, без участия сердца, и успокаивать себя: вот, ты сделал все, что должен был сделать. И ты молодец. И чего тебе остается ждать? Лишь одного – награды. Это приносит удовлетворение. Это дает возможность хорошо думать о себе и плохо о «других», тех, кто «правил не соблюдает». Это усыпляет совесть и питает гордыню. И, как принято говорить, «растит внутреннего фарисея».
Если мы внимательно всмотримся в окружающую нас церковную реальность, то найдем огромное множество подобных примеров. Увидим, что она, эта реальность, из них, этих примеров, в очень значительной мере состоит.
Если не менее внимательно мы всмотримся в самих себя (это всегда болезненнее и потому труднее), то увидим все то же и в себе – в большей или меньшей степени.
Этот формальный подход к вере, к христианству, к церковной жизни и к жизни в целом, к Богу, наконец, и порождает все те страшные явления, которые с верой в Бога, с именем Христовым вообще не должны были бы соединяться – ни в чьем-либо сознании, ни, тем более, в действительности. Так возникают убеждения вроде известного «цель оправдывает средства», так крепнет уверенность, что ради «всеобщего блага» можно совершать подлости, беззакония и даже преступления. Или, к примеру, что ради сохранения структуры Церкви допустимо не считать ее мучеников мучениками…
Можно по-разному относиться к личности патриарха Сергия, по-разному оценивать жизнь Русской Православной Церкви его эпохи, но невозможно отрицать факты. А они таковы: многие из тех, кого мы почитаем сегодня как мучеников и исповедников веры Христовой, как бы не замечались Русской Церковью. И когда заокеанские искатели правды обвиняли советскую власть в том, что она преследует верующих во Христа, отправляет в лагеря тех, кто Ему служит, как реагировала на это Русская Церковь в лице своих иерархов? Свидетельствовала ли о том, что ее архиереи, священники, миряне, находящиеся в заключении, – это оболганные властью праведники, или же утверждала, что в СССР никто не подвергается осуждению и наказанию, кроме тех, кто этого заслуживает? Болезненный вопрос…
Вот один маленький, но яркий эпизод, относящийся к периоду уже чуть более позднему. Прославленный ныне в лике святых священноисповедник Афанасий, епископ Ковровский6, пишет 14 января 1955 года из Зубово-Полянского дома инвалидов, закрытого учреждения лагерного типа, куда был помещен властями после отбывания очередного срока, архиепископу Симону (Ивановскому7):
«Мой Дорогой Владыка, мой милый друг!
Ты советуешь мне написать в Патриархию. Но какая будет польза от этого писания и кому?
Я посылаю тебе копию моего письма к Колчицкому8. Из него ты увидишь, что я трижды писал П[атриар]ху и не удостоился получить ответа. К копии письма я добавлю, что в первом письме, посланном тогда, когда до конца моего срока оставалось больше половины, я просил П[атриар]ха похлопотать о том, чтобы мне лагерь заменили заключением в одну из московских тюрем с разрешением работать в тюрьме с богослужебными и богословскими книгами. Подобно тому, как заключенные гражданские специалисты в то время работали по своей специальности, находясь в тюрьме и получая туда все необходимые пособия.
Ни на одно мое письмо я не получил ответа, как не имею ответа и на мое второе письмо Колчицкому. Может быть, мои письма не доходят к адресатам? Но первое письмо Колчицкий получил и ответил, а второе письмо, так же, как и первое, послано заказным.
Когда в 51-м г. писал П[атриар]ху, лица, довольно близко знавшие его, говорили мне: «Ваше письмо может не дойти до П[атриар]ха, а если и дойдет, он не ответит вам. Если же вы когда-либо встретитесь с ним, он скажет вам, что не получал его»…
Какой же интерес писать письма, если они не доходят? А меня вскоре после отправления второго письма Колчицкому здесь расспрашивали, к какой ориентации9 я принадлежу?
Ты советуешь написать, что я готов работать под руководством П[атриар]ха. Но я и писал ему буквально это самое и в 45-м, и 51-м гг. и Колчицкому. Какой же смысл повторять то, что, очевидно, не хотят слушать?
Я сожалею и о том, что раньше писал П[атриар]ху. Когда в 51-м г. меня спрашивали в спецчасти, кто возьмет меня на иждивение и могу ли я сам себя обеспечивать, я выразил уверенность, что П[атриар]х даст мне работу по моей специальности и примет меня на покой – на иждивение в один из монастырей. Если бы я об этом промолчал и никакого письма П[атриар]ху через спецчасть не посылал, может быть, я уже давно бы был на свободе. А [так] как я упомянул о П[атриар]хе, его спросили обо мне – и он ответил: «Я не считаю его своим».
А затем, какая польза будет от моего нового письма, если бы на этот раз оно и «дошло» по назначению и если бы адресат отнесся к нему благосклонно? Если бы (не в моих интересах, а в интересах того дела, о котором я писал) в 51-м] году было оказано содействие к своевременному моему освобождению, тогда я еще мог бы быть полезным, ибо тогда и мое здоровье, и моя работоспособность были совсем не то, что теперь. Если бы даже роковой январь 54[-го] г. и не в лагерных условиях принес бы мне инсульт, все же в моем распоряжении было бы почти 21/2 года, в которые я смог бы кое-что сделать. А теперь я и для самой малой работы не гожусь, теперь и самое малое напряжение утомляет меня чрезвычайно. И свое непродолжительное богослужение я нередко справляю сидя и даже лежа. Правда, умственная работа меня совсем не утомляет, даже как будто освежает, но… но кому нужно то, что интересует, что увлекает меня? По тем обрывкам изданий Патриархии, которые случайно попадали ко мне, я заключаю, что и по вопросам литургическим, которые исключительно меня интересуют, едва ли найдется общий язык. Одни мои взгляды покажутся слишком консервативными, другие слишком либеральными.