Игорь Вережан – Авантюрия: на изломе граней (страница 3)

– Отец?

Мальчишка кивнул опять.

– Не бойся. Всё будет хорошо, – сказал Томас всё так же тихо, – ты должен остаться здесь до вечера. Понял? Сиди тут и никуда не ходи, или тебя арестуют. Я приеду за тобой вечером. Ты меня понял? – он мягко взял мальчика за плечо и опять повторил, – Ты сидишь здесь. Я приду за тобой вечером. Всё будет хорошо. Понял?

Мальчишка опять кивнул. Томас знаками показал ему спрятаться под кровать и метнулся к двери, боясь, что вот-вот зайдёт Торбен. Из дома он вышел медленно, не торопясь оглядел двор и спустился со ступенек. Торбен с пленником уже садились в машину.

Пока они ехали в участок, пока ждали переводчика, пока забирали у задержанного объяснительную и писали рапорт, Томас старался делать всё как человек, который никуда не торопится. Но при каждом телефонном звонке он вздрагивал: ждал, что позвонят из Курятника, бдительные жильцы которого скажут, что заметили ещё одного. И ещё он боялся, что все в участке услышат, как сильно бьётся его сердце. А теперь он сидел на кровати, под которой спал мальчишка, и считал выдохи.

Наконец мальчик проснулся. Томас тихонько прошептал: «Хэй, хэй, вылезай». Тот вылез. Теперь он уже не плакал, но сильно дрожал. Томас погладил его по голове, прошептал, что его отец ОК, и позвал следовать за собой. Они вылезли в окно и пошли через лес к машине. Через полчаса Томас заехал к себе в гараж, дождался, когда опустятся ворота, и открыл заднюю дверь машины: «Вот мы и дома, выходи». Лиз была на кухне. Томас не нашёлся ничего сказать, кроме как: «Он ещё ребёнок». Лиз всё поняла. Меньше секунды потребовалось ей, чтобы прийти в себя, сказать «Ну, привет!», взять мальчика за руку, посадить за стол, взъерошить ему волосы и спросить, хочет ли он есть.

– Хочет, – ответил за него Томас, – только говори по-английски.

Мальчика звали Максим. Он довольно хорошо говорил по-английски, и, пока Лиз готовила ужин, рассказал, что они скрывались уже несколько лет и последний год жили в Хернинге. Мама работала дизайнером на трикотажной фабрике, и хозяин достал ей освобождение от мобилизации, но сказал, что сыну и мужу лучше спрятаться. Вчера ночью они попрощались с мамой и ушли в Лангелун к другу отца – фермеру-датчанину. Им надо было пройти всего десять километров, но ночь выдалась слишком светлой, и они решили переночевать в Курятнике. Остальное рассказал сам Томас.

– Не вешать нос, – бодро сказала Лиз, – чем короче стригут овцу, тем гуще у неё шерсть! [12] Завтра будет новый день – будем думать, как решать проблемы, а сейчас, – она повернулась к Томасу, – я покормлю мальчика, а ты постели ему в комнате Еспера.

Когда Максим ложился спать, Томас увидел у него на шее такую же красную верёвочку с крестиком, как у отца.

5

Разбудил Томаса телефонный звонок. Звонили из больницы.

– Я пыталась вам дозвониться ещё вчера, но вы не брали трубку, – тараторила по телефону медсестра, – у вас нет рака, вам перепутали анализы! Вы слышите? Я вчера звонила, понимаю, как вы переживаете! Вы слышите? Алё! Вам перепутали анализы, вы здоровы!…

Медсестра ещё долго оправдывалась, а Томас сидел с телефоном у уха и улыбался.

Потом повернулся к спящей Лиз, схватив её на руки, и начал кружиться по комнате, распевая глупую детскую песенку «Хай, моё имя Йон, у меня есть жена, четверо ребятишек, и я работаю на пуговичной фабрике…»

– Томас, перестань! Дай поспать, – вырывалась Лиз, а он кружил её и кружил. Потом побежал звать Максима к завтраку, сказал ему, чтобы он не вешал нос, что он что-нибудь придумает с его отцом и сегодня же, когда останется с ним наедине, передаст ему привет от Максима, а потом заедет к его маме и расскажет, что Максим у них. Он весело болтал и болтал, пока его не прервал телефонный звонок.

– Вызывают, – сказал он Лиз, – постараюсь побыстрее, – на ходу закинул в рот яичницу, хлебнул приготовленный Лиз кофе, поцеловал её на прощанье и вышел из дома походкой счастливого и уверенного в себе человека.

По дороге он вспомнил крестики на Максиме и его отце и подумал: «А вдруг, если бы я не спас вчера Максима, то никакого бы звонка из больницы сегодня не было?» Вспоминать про рак не хотелось. Проезжая мимо церкви, он даже помахал рукой и крикнул:

– Хай, приятель! Наверное, Ты всё-таки существуешь. Это не так плохо, как оказалось. С меня, как всегда, один процент с зарплаты!

6

Вот уже второй час Томас сидел на асфальте, опираясь спиной на маленький серебристый «Опель» с разбитым пулями лобовым стеклом, и, щурясь на солнце, перекрикивался с Торбеном Енсеном, который сидел в такой же позиции за чёрным «Фордом» по другую сторону Фредериксгазе в Копенгагене, куда их вызвали на подкрепление. За спиной была Марморкиркен (Мраморная Церковь). Томас был там в детстве, их водили на самый верх в смотровую башенку над куполом посмотреть на город сверху, а после этого они пошли в гавань и ели мороженое.

Сейчас стены церкви впервые за три сотни лет были измазаны красной краской. Размашистые надписи на датском красными змеями ползли по стенам из светлого известняка, переползали на колонны и будто собирались ползти наверх, к фронтону, к большим золотым буквам «Herrens ord bliver evindelig» – «Слово Божье незыблемо». А на балконе, который опоясывал смотровую башню, стояли перепуганные люди в ярких летних нарядах. За их спинами метались фигуры в белых рубашках с красным орнаментом на груди и с оружием – камерный хор, который был в Дании на гастролях. Пятнадцать мужчин и восемнадцать женщин хора должны были отправить на фронт, за ними уже приехали представители армии, но пятнадцать украинских мужчин и восемнадцать женщин не хотели и захватили заложников.

Время от времени с купола доносился истошный крик, а потом хор начинал петь молитвенную песнь на украинском, при этом певшие раскачивались в такт песнопений. Некоторые размашисто крестились. Заложников, их было примерно столько же, как и тех, кто их захватил, тоже заставляли раскачиваться, и казалось, что на крыше Марморкиркен проходил городской театральный перформанс, после которого зрители, окружившие церковь в шлемах, бронежилетах и с оружием в руках, должны будут встать из укрытий, убрать автоматы за спину и хлопать артистам, вызывая на бис. Но никто не хлопал, «зрители» целились в «артистов» на башне, а «артисты» после каждой песни стреляли в воздух и вниз по пустым машинам.

Среди захватчиков выделялась высокая брюнетка. В чёрном платье она металась по балкону с распущенными волосами и что-то кричала. Лиц не было видно, и Томас взял свой MP5 и, завалившись на бок, выглянул из-под переднего бампера и направил прицел на балкон. Первое, что он увидел, было лицо плачущей японки-заложницы.

– Наверное, молится своим японским богам и думает, что Копенгаген и залив Индерхавн – это последнее, что она видит в жизни, и вряд ли ей теперь нравится то, что ещё недавно приводило в восторг. Чувствует, что переступила черту и падает в пропасть, и обратно уже не вскарабкаться, – подумал Томас и перевёл прицел на тех, кто был позади. Празднично одетые женщины в белых одеждах с красной вышивкой, некоторые с яркими венками на голове, стояли за спинами заложников, взяв друг друга за руки. Можно было подумать, что они приготовились водить хоровод, если бы не их лица с застывшими обречёнными гримасами. Третьим рядом рассредоточились вооружённые мужчины, парочка из них с усами как у Астерикса и Обеликса и ещё одним усом, торчащим из лысой головы. «Прямо Диснейлэнд какой-то!» – пронеслось в голове у Томаса. А за этими абсурдными фигурами нервным быстрым шагом ходила брюнетка в чёрном платье. Некрасивая, лет под сорок, с белым лицом, она отдавала резкие команды и бросала внимательные взгляды вниз на осаждающих. Томасу уже не казалось, что там на куполе вот-вот начнётся спектакль и режиссёр расставляет по сцене артистов. Ему казалось, что наверху засела маленькая армия бесстрашных защитников церкви, а над ними летает чёрный ангел с мертвенно-бледным лицом, который призывает их умереть, но не сдаваться.

«Интересно, а легко умирать в церкви? – подумал Томас. – Да ещё и в воскресенье. Почти как Христос. Хотя Его распяли раньше, а в воскресенье Он воскрес». Томас устал лежать с прицелом у глаза, правая нога затекла, он отполз обратно за машину и прилёг на тёплый асфальт, чтобы расслабить мышцы. Прямо перед ним из асфальта выбивался зелёный листик, полностью покрытый чёрной тлёй. «Пробивал метровую толщу щебёнки и асфальта, чтобы увидеть солнце, – с сожалением ухмыльнулся Томас, – а тут…»

Хор на куполе опять запел. Томас сел и взял в руки отломанное зеркало. В отражении сверкнули золотые буквы над входом: «Слово Божье незыблемо». Ему показалось, что буквы пульсировали под звуки церковного пения и составляли единое целое не только с церковью, но и с людьми на башенке, в противоположность полицейским, казавшимся Томасу такой же чёрной тлёй, которая готовилась поглотить эти золотые буковки, церковь и людей на куполе, как маленький зелёный листик. И сам Томас был сейчас одной из этих чёрных букашек. Он знал, что победа букашек над церковью и прячущимися в ней людьми предопределена. Томас ясно представил, как боец АКС – подразделения полицейской разведки, пригибаясь, подбежит к огромным, метров под десять высотой дверям церкви, быстро прилепит на створки заряд, отбежит за колонну, и через секунду двери дрогнут от взрыва и под раздающееся с купола «Аллилуйя» провалятся внутрь, а в проём полетят светозвуковые гранаты, после чего в церковь начнут заходить штурмовые группы.