Игорь Вережан – Авантюрия: на изломе граней (страница 2)
Он, наверное, не возражал бы, если его собственные похороны пройдут именно там. Томас представил, как лежит в картонном гробу наподобие коробочки с жареными крылышками и надписью «Приятного аппетита», а вокруг стоят друзья с пивом и зажаренными косточками. Свен Хордер в белом гофрированном воротничке священника толкнёт речь. Кому, кроме него? Чтобы над его гробом нависали силиконовые сиськи Олафа, который будет читать молитву, шевеля своими накрашенными губами?! Томаса даже передёрнуло.
Он не имел ничего против ЛГБТ, если бы не их назойливые попытки залезть в его жизнь и семью. Особенно злили их розовые рекламки, которые он находил под дверью каждое воскресенье: «Зарегистрируйтесь в ЛГБТ+ Дания! Став членом, вы становитесь частью сообщества и получаете демократическое влияние в работе ассоциации. На ежегодном общем собрании вы имеете право голоса и получаете возможность стать частью нашего политического комитета и помочь сформировать политическое направление Дании. Всего 175 крон в год для членов ассоциации с 0 до 30 лет и 400 крон от 31 до 199 лет!» Особенно бесило Томаса предложение стать членом ЛГБТ «с нуля лет», то есть с рождения. А когда священником выбрали трансвестита, Томас просто возненавидел их: «Они хотят контролировать людей с рождения до смерти. Хотят отнять у нас Еспера, а теперь даже отобрали у людей церковь!»
Так что у него на похоронах будет только Свен. У Свена свой кукольный театр, и он вечно носится с тряпичным Гансом Христианом Андерсеном и говорит за него какие-то скучные монологи. А может, у Свена есть и Бог из папье-маше, одетый в полосатую пижаму? Тогда он притащит Его в «Боунз», и Бог скажет им что-то типа…
Что конкретно Бог мог сказать на его похоронах, Томас понятия не имел. «Привет, Я – есть любовь» или что-нибудь про смертный грех? Всё, что говорили от имени Бога священники на похоронах и крестинах, напоминало ему выступления на собрании мерчандайзеров, которые продавали какой-то товар, который ему, Томасу, был совсем не нужен. Да и потребительские свойства товара вызывали сомнения. Например, почему заниматься сексом – это грех? Если бы Адам не трахнул Еву, то института материнства вообще не существовало бы. Никто бы не родил этих самых священников. Хотя если вспомнить про Олафа, то таких священников лучше бы и не рожали. В детстве поход в церковь был чем-то торжественным, и если они с сестрой баловались или смеялись, то получали от отца подзатыльник. А сейчас это превратилось в какой-то цирк, куда приходят посмотреть на дяденьку с сиськами, который рассказывает им анекдоты про Бога и говорит, что похоть – это не грех, это естественно. Зачем это всё? Зачем им нужна такая церковь? Зачем в каждом отеле они кладут в тумбочку у кровати синенькую книжечку – библию, которую не читают? Если бы читали, не выбирали бы себе таких священников, как Олаф. Все считают себя христианами, а эти книжечки все как одна – новенькие. Он открывал их пару раз в разных отелях. Ради интереса. Как будто только из типографии. Не то, что потрёпанные детективы в шкафу у ресепшн.
А эта любимая фраза проповедников «Бог говорит нам…». Откуда они знают, что говорит Бог? Может, они связываются по вотсапу? Или переписываются в телеграме во время ланча? Вряд ли. Если бы кто-то из них регулярно разговаривал с Богом, его бы давно отправили к психиатру. Везде несостыковки, в общем, прав был Леннон, когда сказал, что, может, сам Иисус и был нормальным мужиком, но его последователи тупы и заурядны, поэтому Битлз и популярнее Христа [5]. Поэтому Томас и не верил в Бога. В их Бога. Он всегда верил только в себя. Верил, что у него всё будет хорошо. И так и было. Ещё вчера.
(«Вчера казалось, что все мои проблемы очень далеко,
А сейчас похоже, что они здесь и останутся тут насовсем
Ох, как я хочу во вчерашний день»)
– звучало в его голове, когда он подъехал к дому.
Лиз уже спала. Он осторожно лёг рядом и долго с нежностью смотрел на неё, на её закрытые глаза, острый носик, рыжие волосы, разбросанные на подушке. Остаток ночи он провёл лёжа на спине, уставившись в потолок.
3
Утром за ним заехал офицер Торбен Енсен и сказал, что у них вызов в Курятник. Пара десятков недорогих одноэтажных домишек на Фьеркревей – Птичьей улице, стояли на окраине Хернинга, на отшибе, прямо на краю леса. Жили там довольно бедные люди, но никаких эмигрантов, все свои, и Томас даже не помнил, чтобы туда хоть раз приходилось посылать наряд. А сегодня поступил сигнал, что ночью в пустующем доме около леса горел свет, и соседи думают, что это беженцы. Томас обрадовался вызову в выходные, ему было трудно притворяться перед Лиз.
Он быстро поцеловал жену, Еспер гостил у друзей в Оденсе, и, не завтракая, выбежал из дома.
– Я давно предлагал комиссару послать запрос немецким коллегам, чтобы они поделились с нами инструкциями, как проводить облавы на них – смеялся Торбен, выруливая на трассу, – нам надо будет только побрызгать бумаги дезодорантом, чтобы не воняло тушёной капустой и сосисками, а дальше действовать согласно инструкции.
Томас промолчал. Он не хотел поддерживать этот разговор, хотя вспомнил, как он сам сорвал на улице флаг и выкинул его в мусорку. Тогда он сильно разозлился, потому что кто-то разрисовал стены церкви этими флагами и надписями на своём языке, потом он узнал, что это были ругательства. Дома Томас хотел выкинуть и свечки, которые они купили на благотворительном завтраке в пользу беженцев, но свечки стоили дорого, да и вообще, красивые.
– Теперь беженцы уже боятся носить футболки с фольклером, – проговорил со смехом Торбен, будто услышав мысли Томаса, – А носят красные кепки! Вот он! – выкрикнул Торбен, резко затормозив. – Наш клиент, – добавил он, указывая Томасу на мужчину в красной кепке, который стоял у раскрытого окна того самого дома, где ночью видели свет. Мужчина тоже увидел полицейских, на секунду остолбенел, а потом, что-то крикнув, бросился к лесу.
Томас среагировал первым, он выскочил из машины и побежал наперерез, пытаясь отсечь бежавшего от леса. Но мужчина бежал быстро, и, поняв, что он его упустит, Томас выхватил пистолет и выстрелил в воздух, крича на датском «Хол оп стий»! (Hold op! Stіy!).
Звук выстрела заставил мужчину остановиться, поднять руки и повернуться лицом к преследователям. Томас сунул пистолет в кобуру, и, подбежав к беглецу, с ходу провёл подсечку, уронил навзничь, тренированным движением перевернул на живот, завернул руки за спину, и, прижимая коленом голову задержанного к земле, надел наручники, потом так же резко перевернул на спину и чертыхнулся: ему показалось, что по шее у него струится кровь, но это была тоненькая красная верёвочка с крестиком.
– В машину его, – бросил Томас подбежавшему Торбену и уже начал вставать, как вдруг вид поверженной фигуры в красной кепке с раскинутыми в сторону ногами вызвал в памяти тот страх, который он испытал год назад, когда думал, что насмерть переехал человека. К дому Томас шёл, пытаясь проглотить жёсткий комок, который вдруг встал в горле и мешал дышать.
Так и не подавив чувство тяжести в горле, Томас осторожно вошёл в дом и, выставив перед собой девятимиллиметровый Хеклер и Кох Компакт, начал обходить комнаты. Второго он нашёл в спальне под кроватью. Томас крикнул и сильно пнул кровать ногой, из-под неё вылез мальчишка лет семнадцати. Он послушно стоял перед Томасом, смотрел на пистолет, нацеленный ему в грудь, и плакал.
4
Когда Томас вернулся к машине, Торбен уже усаживал на заднее сиденье мужчину в кепке.
– Похоже, он был один, – хмуро сказал Томас, садясь в машину, и, обернувшись на пленника, произнёс, будто настаивая, на английском – английский многие понимали, – ты же был один?
Тот понял и, не отрывая взгляда от Томаса, начал, кивая, лопотать по-своему: «Я был один, один!» Эту фразу он повторял всю дорогу, и когда его уводили в камеру, он ещё раз попытался взглянуть в глаза Томаса и с какой-то жалкой улыбкой, как будто спрашивая, опять произнёс: «Я был один!»
Оформив всё и написав рапорт, Томас сел в машину и поехал к Курятнику.
– Что ты делаешь?! – звучало у него в голове, но он старался не думать об этом. Старался не думать вообще ни о чём.
Он не стал подъезжать к домам на Фьеркревей, а припарковался на шоссе, поставив машину как можно дальше от дороги, и метров двести шёл по лесу, закрывая лицо от веток, на которые то и дело натыкался в темноте. Подойдя к дому сзади, он открыл окно, залез внутрь и на ощупь прошёл в спальню. Там он включил фонарик, почти полностью закрыв его ладонью, чтобы свет не увидели снаружи. Мальчишка лежал под кроватью и спал. Томас присел на кровать и долго сидел, опять стараясь ни о чём не думать. Сидел и считал выдохи: раз, два, три, четыре… Он где-то слышал, что так можно подчинить себе мысли и выгнать их из головы, но получалось плохо.
Утром, когда Томас первый раз увидел этого мальчишку, вылезшего из-под кровати, ему показалось, что это был Еспер. Еспер, его сынок, стоял перед ним и плакал, а Томас целился в него из пистолета. Мальчишка был такого же возраста и роста и такой же белобрысый. В первые секунды Томас остолбенел, и какое-то время они стояли напротив друг друга: плачущий мальчик и мужчина с пистолетом. Дальше всё произошло быстро. Томас убрал пистолет и, прижав палец к губам, сделал мальчику знак сесть на кровать, шёпотом спросил, понимает ли тот по-английски, а когда мальчик утвердительно кивнул, так же шёпотом, махнув рукой в сторону окна, спросил: