Игорь Васильев – След Всполоха (страница 17)
Ритм отлаженной жизни нарушился. Пётр полез было за разъяснениями к Василию, но тот, пребывая в возбуждённом состоянии, отмахнулся и сказал, что тебя, мол, вообще, пора отсюда ногой под зад. Закалённый кошмарными снами кочегар не обиделся и удалился в «телевизионку». Однако с экрана неслась такая ахинея, что слушать её вообще стало невозможно. Собравшись прогуляться, Пётр направился к двери, где его перехватила Эльза Владимировна, любезно предложившая проследовать за ней.
Через некоторое время Пётр топал по рыхлому мокрому снегу в сторону районного центра, неся под мышкой справку о пройденном курсе лечения. Любуясь весенним солнцем, он неторопливо отмерял километры, с каждым шагом отдаляясь от пережитых тревог и беспокойства, приближаясь к обновлённой, если не сказать новой жизни. И пока надеялся, что жизнь эта принесёт ещё много радостного и хорошего. Пока…
ГЛАВА 8
В субботу, после бани Пётр с Анастасией ждали гостей. Выздоровление мужа Настя расценивала, как Божью милость и, пройдясь по всем домашним загашникам, накрыла стол отменно. В центре среди разносолов – капусты с морковью, огурчиков, яблок, помидоров, сельдерея – возвышались две литровые бутылки первача, заморённого лавровым листом, и наливки: вишнёвая, малиновая, смородиновая.
Пришло человек пятнадцать и подходили ещё – этих не считали, просто раздвигались, освобождая места, да подставляли лафитнички с тарелками.
В начале, как и полагается, разговор шёл о хозяевах, – хвалили. Второй темой была болезнь Петра, – поругивали. Спрашивали все по очереди, выпытывая подробности жизни Петра в «санатории». Пётр, едва пригубивший наливку, смущался и рассказывал о нелёгкой доле, выпавшей врачам лечащим душевнобольных. Более всего превозносил он Василия, и все поняли, что Эльза Владимировна далеко не самая важная персона. Пётр горячился, доказывая обратное, но гости уже преодолели первую стадию опьянения и требовали музыки.
Достали гармонь с колокольчиками (редкий экземпляр). Бабы затянули плясовые частушки. Пётр, обидевшись, выпил один за одним, несколько стопарей первачка, закусывая мочёной «антоновкой», и уставился на Матвея Ивановича.
– Вот скажи мне, Матвей, – обратился он к фельдшеру, – ты в Бога веришь?
– Чего? – не понял тот.
– В Бога, говорю, веришь? – Переспросил кочегар.
– Ну конечно, верю. – Отмахнулся Матвеич. -Тебе-то чего.
– А как ты в него веришь? – Пётр сжал его руку.
– Как, как. Верю, и всё!.. – Рассердился фельдшер. – Слушай, Петь, ты бы спросил у попа нашего, а? Он, так сказать, лицо духовное и всё тебе расскажет…
Пётр отпустил фельдшера, вздохнул и одним глотком осушил рюмку с наливкой. Подсел, вернувшийся с перекура, Яков Акакиевич. Обнял, дыша табаком и щекоча усами ухо Петра.
– Ну ты чё, Петь, загрустил-то! Нельзя нам теперича грустить, – он отстранился и взялся за бутыль с малиновкой, но передумал, разлил беленькой. – Давай за выздоровление!
– Давай, – согласился Пётр.
Выпили, закусили салатом.
– Хороший у тебя самогон Настенька делает, – чавкая, заключил ветеринар.
– Ага… – отозвался Пётр. – Слышь, Акакич, ты телевизор смотришь?
– Не-а, – добродушно пробасил Яков Акакиевич. – Некогда. Да и вообще со скотом что-то непонятное творится, холера ему вбок. Эпидемия какая-то, вроде чумы. Сегодня, вона, снова две тёлки взбесились, пришлось того… – он крякнул.
– И давно это? – насторожился Пётр.
– Чего давно? – Не понял Яков.
– Бесятся, давно, эти? – Пётр указал в сторону скотного двора.
– Ага… – кивнул Акакич.
Ветеринар хотел ещё что-то сказать, но здесь подскочила Мария Тимофеевна и потянула танцевать.
Пётр поискал глазами отца Николая. Попа нигде не было, очевидно, уже ушёл. Не пристало батюшке при народе много пить. И хозяин дома ещё опрокинул стаканчик, занюхивая. Хмельные мысли посетили отяжелевшую голову. «Вот и напился», – облегчённо подумал Пётр, словно всю жизнь мечтал об этом. А гости все плясали, чуть не проламывая половицы. Пили и закусывали, кто как хочет – гулянка достигла своей вершины.
Пётр краем глаза заметил, что сбоку подходит Настя, держа в руках чугунок.
– Напился, что ли, уже?! – Возбуждённо шепнула она, поставив посудину на край стола.
– Да нет, Настён, что ты! – ответил супруг. Взгляд он на жене сосредоточить так и не смог.
– Чего нет-то? Иди – подыши свежим воздухом.
Пётр кивнул, попытался встать, но у него ничего не получилось.
– И правда, напился… – улыбнулся он. – Настён, помоги, а. Спать уложи. Устал я сегодня, устал.
Он уткнулся в её живот, крепко закрыв глаза.
– Пётр, не дури, – Настя обняла мужа, поглядывая на гостей. – Слышишь, айда уложу, что ли… Петь, не засыпай. – Она потрясла мужа за плечо.
– Встаю, встаю… Встаю и иду спать…
С помощью мужиков Петра отнесли в спальню, раздели и уложили. Настя, заботливо поправляя одеяло, погладила мужа по голове и нечаянно наткнулась на седую прядь. Она вздохнула, вспомнив молодого Петра, и необъяснимая жалость то ли к себе, то ли к супругу, охватила её. Отмахнувшись от наваждения, Настя выключила свет, но ещё раз оглянулась на мужа, будто хотела навечно запечатлеть в памяти…
Утро выдалось ясное, чистое. Солнце, выкатившись из-за горизонта, подтапливало съёжившийся на крышах снег. Оголённая земля парила и уже подсыхала. Вдалеке тревожно кричали грачи. Пётр, включил телевизор и снова нырнул под одеяло. Слегка кружилась голова, сушило горло, слабая тошнота волнами подкатывала изнутри.
Экран оставался тёмным. Пётр поднялся и в сомнении топтался рядом: то ли поваляться ещё, то ли заняться хозяйством. Неожиданно из кухни раздался пронзительный визг Насти:
– А-а-а! Крыса!!
Пётр, забежав в жаркое, пропитанное запахом чеснока и куриного бульона помещение, наткнулся на Настю, округлившимися глазами смотревшую под тумбочку, где находилась раковина с умывальником.
– Там… – показывала она пальцем.
Пётр схватил кочергу и зашурудил под тумбочкой, разгоняя по сторонам ошмётки пыли и мусора. Мурка, выгнув дугой спину и прижав уши, свирепо урчала.
– Да нет там никого, – сказал Пётр, поднимаясь с колен.
– Как нет?! – дрожащим голосом возразила Настя. – Вот такая проскочила, – она показала, каких размеров была крыса, – еле пролезла…
– Откуда выскочила-то? – недоверчиво спросил супруг, не понимая, как вообще может существовать такая крыса.
– Из-за печки, вон оттуда… Как хрюкнет… – Настёна поджала губы
– Ага… – улыбнулся Пётр, заглядывая за печь. – Может, она мычала, а не хрюкала?
Дыра действительно была. Большая дыра, можно сказать, огромная – в три кулака.
– Да… И, правда, нора… – Пётр почесал голову, прикидывая, чем можно заделать лазейку. – Плохо дело, если крысы завелись…
– Петь, бузины надо. – Настя тронула мужа за плечо. – Если крысы завелись, их бузиной отпугивают. Разложишь веточки по углам, – они и уйдут. Не по ним запах…
– Бузины? – переспросил Пётр. – Где ж её сейчас взять? Рано ещё, сухая вся она, соку не набрала… Может, спросить у кого?
– Да ты что! – вскрикнула Настя. – Растрезвонят по всей округе, – крысы завелись! Сходи, наломай хоть какой-нибудь, всё пахнуть будет.
Петру не хотелось никуда ходить, даже хорошая погода не соблазняла.
– Настя, давай завтра. Сейчас дырку заделаю, а завтра схожу. Сколько хочешь принесу!
– «Давай завтра»! – передразнила Настя. – А они ночью ещё нор понаделают, перегрызут все, что можно и тобой в придачу закусят. Побойся Бога, сходи! – резко повысила она голос.
Пётр отступил на шаг назад: за всю их семейную жизнь, не случалось, чтобы на него кричала жена.
– Чего встал-то! Собирайся живее! Ой, лихо ты лихо, крысы его не беспокоят, надо же!
Пётр и обидеться не успел, как Настя села на стул и заплакала. Прямо хоть из дома беги…
– Настён, схожу я сейчас… – бормотнул Пётр, одевая старый ватник на голое тело. – Ну не плачь, велика беда, что ли, я мигом… – и выскочил за дверь.
Впопыхах вместо топора он взял ржавую лопату. Истерика жены испугала Петра, выбила из равновесия. Углубившись в сосняк, Пётр, сам не зная зачем, принялся ожесточённо копать на бугорке. Где-то в глубине него отдавалась эхом фраза Насти: «бузины надо… бузины надо», но он упрямо копал здесь, со скрипом вонзая лопату, нажимая на неё ногой в резиновой галоше. Пот ручьями заливал лицо, струился по спине, капал в свежевырытую яму. И когда бессознательная ярость стала утихать, лопата наткнулась на сосуд необычной формы. Пётр остановился, только сейчас обратив внимание на участившееся дыхание. Он наклонился и принялся рассматривать предмет. Лопата так и осталась косо торчать в бесформенном углублении, где виднелись обрубленные корешки.
«Приди всадник, имеющий лук», – произнёс Пётр вслух. Откуда взялись эти слова, объяснить было невозможно. Они просто появились в сознании. Пальцы сложились в фигуру, которую он видел на иконах в церкви, где Иисус Христос благословлял смотревших на Него, и которой католики до сих пор осеняют себя крёстным знамением. Руки потянулись к сосуду, пройдя сквозь стенки, проникли вглубь. И сосуд оплавился, словно его окунули в тысячеградусное пламя, стекая на землю прозрачными каплями. Перед лицом Петра возник столб света, переливавшийся неземными оттенками. Постепенно он превратился в нечто, напоминающее тех созданий, кои совсем недавно являлись к Петру в кошмарных снах. Пётр опустился на колени и воскликнул: «Боже! Боже! Избавь меня»…