Игорь Васильев – МЕТОНИМИЯ. CCCР (страница 4)

— Обед. — Лениво отозвался тот и демонстративно заглушил мотор.

— Павел! Павлик… Время не ждёт. Время — деньги!

— Здоровье на денежки не укупишь. — И Павел вытащил из-под сиденья поллитровку. — Третьим будешь, Сергеич?

— Нет! Вам полчаса перекусить и, чтоб к вечеру на этом месте был пустырь, ясно? — последнее слово Сергеич не выкрикнул, а хрюкнул, после чего вприпрыжку помчался в сторону рюмочной.

— За коньячком… — задумчиво изрёк Павлик и, повернувшись, толкнул в бок напарника. — Петруха, поднимайся, что ли, обед…

— Обед — дело святое. — Взлохмаченный Петруха стал выбираться из кабины.

— Хороший дом. И государством охраняется. Когда-то богатей какой-нибудь жил… — сказал Павлик, осматриваясь по сторонам.

— А теперь поставят коробку девятиэтажную.

— Ты бы хотел в таком жить?

— Не знаю…

— А я нет. Ну, ладно, на, наливай…

Совместно с Домом разговор слушали все жильцы. Или практически все. Сектанты, стремглав собрав манатки, старались незаметно улизнуть через окна, выходившие на свалку. Мужчина и женщина гордо вышли через парадную. Женщина, проходя мимо рабочих, так нахально виляла чем-то, просвечивающим через юбку, что те поперхнулись.

А философы спали. Они спорили до утра и не слышали угрюмого рокота трактора.

Призрак не мог выйти на улицу при дневном свете, и предложил инопланетянину переселиться в подвал, и дождаться темноты. Коричневый брат сказал, что лучше аннигилировать трактор вместе с трактористами, и тогда всё будет по-старому. Но привидение ответило, что обязательно приедет милиция и арестует философов, а Дом всё равно превратят в развалины. Тогда инопланетянин зевнул и аннигилировал сердце чудища — мотор. Это давало временную отсрочку и возможность детально обсудить, каким образом поступить дальше. Стоит ли растворить в пространстве всю милицию, трактора и трактористов Города из-за этого Дома?..

Дом тоже думал. Он осмысливал прожитую жизнь, припоминая «квартирантов», и внезапно постиг, что проскрипел её скучно, однообразно. И теперь его хотят истребить, сровнять с землёй, растоптать, а на этом месте воздвигнуть монумент безликой архитектуры, неотличимый от всех прочих жилищ, с такими же неотличимыми друг от друга человеческими существами внутри. И он никогда не увидит леса, из деревьев которого сделаны его полы. И карьеров, откуда извлекался песок и глина для кирпичей… Нет и нет! Он не должен смиренно ожидать своей участи, уготованной разрушителями. Он непременно что-нибудь придумает. И будет жить…

Павел и Пётр, распечатав другую бутылку, почувствовали диковинное покачиванье почвы и, здесь же увидели, как Дом, стоявший рядом с ними, взмахнув потрескавшимися флюгерами, поднатужился и взмыл в небо.

Он летел, покачиваясь, качая огромными выросшими крыльями, и, вскоре потерялся за рваными облаками, всё быстрее и быстрее устремляясь к Луне.

Они не ведали, что философы, мирно похрапывающие в одной из комнат, прекрасно приспособятся к отсутствию земной атмосферы, а инопланетянин, наведываясь на Землю, будет приносить им продукты и воду. Привидение же, сможет показать атеисту Бога.

Они не знали, что Сергеич, через два с половиной часа, похвалит их за хорошую работу, называя Павлика — Савлом, а Петруху — Симоном. Они не знали, что с данной минуты навсегда бросили пить «горькую»…

Они ещё ничего не ведали из того, что постигнешь ты (если, конечно, очень-очень захотел), благородный слушатель, сидя среди раскидистых лопухов на пустыре. Но, узнав всё это, не забудь сорвать самый крупный лист и сделать всё как положено. Обязательно не забудь.

Бур и Пух

Ночь. Обычно жёлтые снежинки, не замечая оцинкованной крыши и трёх этажей над комнатой, падают прямо на больничную койку, к которой я привязан. Они хихикают, последовательно проходя сквозь моё лёгкое тело, и, смех их мило щекочет желудок и печень — самые грузные части организма. Если бы не они, то ремни не удержат меня здесь. Добрые люди, желающие, чтоб все были одинаковые, как монотонно тикающие секунды, дёргающие за колючки стоящий в углу коридора кактус, привязывают нас с соседом на ночь. Сосед стабильно тяжёлый. Когда он принимает строго вертикальное положение и поворачивает голову, то начинает проваливаться под землю. Гранит, железные балки, металлические трубы — ничто не является для него препятствием. Только мыльная пена в душе. Стоя на ней, сосед (я назвал его Буром), чувствует себя сдержанно и уверенно.

Бур сильно боится исчезнуть из этого мира. Он несколько раз доходил до плотной плазмы и заявляет, что ничего хорошего под землёй нет. Но и здесь ему не нравится. Оттого страшно завидует своему соседу. То есть мне.

Обычно я чрезвычайно лёгкий. Если не кушать несколько дней, то Пух (так величают меня Бур и добрые люди в халатах) начинает летать. Порхать над городом, возносясь, всё выше и выше. Облака удивительно напоминают малость подмоченную сахарную пудру. Её раздвигаешь руками, и пудра прилипает к ладошкам, чесоточной пастой марает одежду, остаётся между пальцами ног. Но я крайне боюсь воды. Заметив вдалеке грузную дождевую тучу, тут же пробиваюсь сквозь облака, пока не увижу звёзды. Космос мне нравится. Там не путаешься в запахах. (Если кто не курсе, они бывают приятные и омерзительные. Первые делают тебя тоньше и стремительнее, а вторые заполняют вонью так, что приходится стукаться о землю увесистым смрадным телом). В космосе не обдираешь кожу о навязчивые цвета. Там спокойно. Космические обитатели не требуют, чтобы ты походил на них. И они ничего не имеют против людей, которые хотят полетать рядом с ними.

Я немножко поворачиваю голову и вижу окно. На улице темно. Чёрный цвет — один из немногих, который не ранит. Ещё фиолетовый. Время, когда чёрный впитывает окружающее пространство, а оглушительная тишина обрушивается сверху — самое приятное в жизни. Кожа начинает вибрировать, воздух проходит сквозь тело, и ты взлетаешь…

Но здесь постоянно включена электрическая лампочка в углу. Её свет не ранит, но воняет, как скунс. Интенсивнее этого запаха, только храп Бура. Он обжора. Ежедневно проглатывает все таблетки, которые дают. А после смрадно храпит, не позволяя мне даже мысленно выскользнуть из ремней. Я тоже проглатываю лекарства, но добрые люди не знают моей тайны. Пух отправляет таблетки мимо тяжёлого желудка, и они обыкновенно застревают в левой пятке. Стоит только посильнее дёрнуть ногой, как все таблетки, с грохотом падают на пол. Мне приходится одновременно петь, чтобы никто не услышал, как они катятся. Но если кто-то из добрых людей и догадался о моей хитрости, то точно никому не сказал. Они, как и Бур, сами обожают лекарства. Подбирают за мной и съедают. Пусть, я не жадный.

Скоро утро. Заявятся люди, насильно заставят подниматься и поведут изливать из себя воду. Можно пока притвориться, что я спал всю ночь. Закрыть глаза и слушать смех снежинок. Я крайне не люблю утро. Потому что включат длинные ванильники, и до первого укола, нежное естество Пуха со всех сторон будет атаковать дерьмо. Стыдно признаться, но я уже привык к этому. И чтобы оправдаться перед собой, долго и тщательно лью слезы.

Пришли. Испуганные снежинки вылетают в один из шестидесяти четырёх ходов вентиляционной решётки. Сегодня людей трое. Двое поведут умываться Бура, а один Пуха. Привычно защёлкнув деревянную прищепку на моём носу (он знает, что запахи люминесцентного света просто убивают меня), человек расстёгивает ремни и, поддерживая, ведёт в сливную. Сегодня дежурит наивный. Он не подозревает, что Пух хитрит и может через ухо залететь в его голову. У наивных там всё чрезвычайно просто. Можно кувыркаться от стенки к стенке, попинывая мысли, которые круглые, пористые и бесцветные. Они легко продавливаются и пружинят.

Другое дело у хитрых. Там на целые три четверти острые глыбы, о которые можно больно пораниться. Иногда глыбы взрываются и приходится пользоваться аварийным люком — через нос. И тем не менее, Пух успевает прочитать мысли.

Но опаснее всего у хитрых и умных. Эти неизменно удерживают тебя на дистанции и усыпляют бдительность каверзными вопросами. Однажды, мне удалось незаметно пробраться через уголок глаза. Сперва кажется, что здесь царит абсолютный хаос. Но, присмотревшись повнимательней, понимаешь, — это обусловленная уловка. В кажущемся бедламе острыми иголками торчат слова и целые словосочетания. Я находился там недолго и успел выскользнуть до того, как меня засекли. Но до сих пор при виде хитроумных возникает одна и та же картина — ослепительно-белый шар с надписью: периодическая шизофрения, осложнённая глубокой депрессией, и выстреливающие иглы — слова: прогрессирующая мышечная дистрофия, имзоаффективный психоз, от которых разлетаются маленькие дротики литер — хлор димитиламинопропил фенотиазина гидрохлорид…

Мой наивный сегодня злобный. Он переругивается с волокущими Бура, сердясь на «долбаных хроников, из-за которых не успел выпить пивка».

Когда-то я тоже пил пиво. Но тогда я не умел летать и был человеком.

В санитарной палате много народу. Некоторых я знаю давно. Они говорят, что прописались в этом месте навечно. Обманывают. Побывав в космосе, невозможно однозначно утверждать, что на земле есть хоть что-нибудь вечное. Те, кого я вижу в первый раз, говорят, что временные. Тоже врут. Нет ничего более постоянного, чем временное.