Игорь Васильев – МЕТОНИМИЯ. CCCР (страница 6)
Когда слюна кончается, Пух замечает, как стенки Бура снова приобрели вольфрамовый оттенок, огненные блики за смотровым окном исчезли внизу, а по равномерному вращению вала, становится понятно, что долото снова грызёт каменную породу. Потом всплеск воды. Слой мягкого грунта, снова всплеск и резкий головокружительный подъём.
Пух вцепился в размягчающиеся стенки, но сильный поток воздуха вытолкнул его из надёжного убежища, и солёная вода, проникая во все поры и отверстия, окружила двух путешественников.
Пух забарахтался в непривычной среде, молотя руками и ногами. Он хватал ртом воздух, кричал и плевался, но через какое-то время утонул, проваливаясь в блаженное беспамятство…
— Пу-х-х! — Я открыл глаза, и жёлтые блики сформировались в зависшее над островом солнце. — Я думал, ты меня оставил, Пух!
Низкий лысеющий мужичок, со всеми признаками неврастеника сидел в двух шагах, прислонившись спиной к пальме.
— Меня зовут Юрий, — представился я незнакомцу и попытался сесть. Голова закружилась, солнце опрокинуло пальму и меня вырвало прямо на песок. Сразу полегчало, но очень захотелось есть.
— А меня — Витя, — обрадовался неврастеник. — Слушай, Пух, слетай на дерево, нарви бананов.
Для полного счастья мне не хватало только законченного идиота. Он думает, что сидит рядом с птицей. Я нормальный, подающий надежды программист, от которого ушла жена, бросила любовница, и предал друг. Но это не значит, что я.… душевнобольной?! Или был им…
— Витя, я не умею летать.
— Как же так, Пух… То есть Юрий. Ты же обещал в космос! Мы с тобой должны…
— Витя, люди не летают. Они не приспособлены к полётам. Это знает каждый нормальный человек.
— Тогда зачем мы прошли сквозь землю?
— Мы не могли пройти сквозь землю.
— Тогда как мы оказались здесь?
Действительно, как? Огненная лава, глина, вода — неужели всё это могло присниться? И полосатая пижама. На мне больничная пижама и тапка. Второй я, очевидно, потерял в океане. Но этого не может быть! Абсурдно, нереально.
— Витя, мы, наверное, немного больны, но это не значит, что нужно потакать своей болезни. Надо бороться с галлюцинациями.
— Я понял. — Витя посмотрел на небо. — Я всё понял. Ты Юрий. А Пух остался во мне.
Он раскинул руки, неумело ими взмахнул и.… полетел. Сначала покачиваясь и проваливаясь в воздушные ямы, Витя поднялся к верхушке пальмы, сорвал гроздь бананов и кинул их мне под ноги. Потом крикнул: «Выше, Пух!», махнул рукой и, взмыв к облакам, исчез из виду.
Я ошарашенно смотрел ему вслед. Один. Совершенно нормальный, на необитаемом острове, в пижаме… От этого можно сойти с ума. Я рассмеялся. Я заржал, как табун коней!
Белые обезьяны, привлечённые моим смехом, робко вышли из ближайших зарослей и отобрали у меня бананы. Но я смеялся им в морды. Тогда вожак метнулся в кусты и выволок несколько лиан. Они связывали моё тело, но я всё равно смеялся. Бур улетел! Умчался вместе с Пухом, оставившим на острове пустую оболочку. Это не может быть не смешно.
Хохот раздражал волосатых млекопитающих, и они карябали мои вены, выкрикивая обезьяньи слова:
— Аминазин, — скулили одни. — Левомепромазин.
— Галоперидол, сибазон, — отвечали другие, а я захлёбывался в смехе.
Я знал, меня скоро съедят, но они не ведали, что сожрут пустую оболочку. Пух улетел. Он свободен и нашёл друга. Там, куда они улетели не будет обезьян, добрых людей и людей вообще. И знать это было истинным счастьем, гораздо большим, чем возможность просуществовать ещё несколько никому не нужных лет.
День моего рождения
Шестнадцатый день седьмого месяца тысяча девятьсот шестьдесят девятого года, выдался на редкость тёплым и солнечным. Заря, умыв спелыми росами разомлевшую радугу, открыла небесную калитку и выпустила своего любовника — солнце, одарив на прощанье жгучим поцелуем. И словно в старых стихах неизвестного мне автора, начинавшихся строфой:
Стоя босыми ногами на влажной, в мелких лужицах, просёлочной дороге, я подглядывал за их расставанием, воспринимая это как подарок. Дар к моему шестнадцатилетию.
Может быть, эта картина, по прошествии стольких лет, была бы изгнана из моей памяти, но события, произошедшие в тот же вечер, навсегда запечатлели её в моём сознании. Улыбка зари… Именно она соединяет меня с тем, что многие годы тревожит и заставляет переживать заново день рождения, когда я впервые прикоснулся к губам девушки и почувствовал…
Её звали Ириной.
Она была на триста восемьдесят пять дней моложе меня. Это я вычислил позже, увлёкшись нумерологией. Тогда же мы сошлись на том, что она младше на год и ещё чуть-чуть. Это «чуть-чуть» делало меня значительно старше, что нас устраивало.
Эх, юность, юность… Самонадеянная и презирающая всё, что выходит за рамки чувств. Мы любили друг друга. Мы любили друг друга давно и взаимно. И она навсегда останется моей первой любовью. Чистой и, к сожалению, непорочной.
Я не помню комаров, в тот вечер. Может, они уже тогда знали то, до чего я только-только додумываюсь. Или я фантазирую?
Но сегодня я, как всегда в этот день, занавесив окно и выключив телевизор, вспоминаю…
Мы стояли на берегу реки под хрупкими ветками ивы и смотрели друг другу в глаза. Конечно, будь здесь кто-нибудь из моих товарищей детства, я бы ни за что не признался в своём тогдашнем замешательстве, поскольку много раз бесстыдно врал о своих мнимых победах. Потому что хотел быть похожим на всех.
И ещё боялся выглядеть иным, вышедшим из когорты с рождения приговорённых к смерти.
Мы были одни и чувствовали, что сейчас сделаем. Мы дрожали от собственной решительности и неотвратимо сближались. Когда губы соприкоснулись, жгучая волна страсти, любви и желания, разлилась по нашим телам. Она поднималась с нижней части живота, наэлектризовывала волосы головы и падала по позвоночнику, закружив сознание в устрашающем круговороте. Я перестал чувствовать своё тело. Откуда-то сверху, я созерцал, как заполыхали сиянием холодные деревья, река слилась с берегом, коралловая трава протягивала бледные нити к огненным завихрениям воздуха, а звёзды наверху слились в задумчивые, наблюдающие за происходящим зрачки. И толща земли, обнажив себя до сердцевины, открыла тёмный силуэт, прикованный цепями, со вселенской грустью в провалах красно — искрящихся глаз.
Я видел, как в центре этой фантасмагории два юных тела сливались в поцелуях. Как руки юноши нежно прижимали к себе девушку, опускаясь по изгибу всё ниже и ниже. Одна половина моего «я» знала — времени не существует, ибо нет ничего в этом мире, что могло бы рождаться и умирать, а другая чувствовала тепло податливого тела, впитывала запах кожи, задыхалась в мягкости волос и желала слияния.
Ладонь, чуть задержавшись на оборке ситцевого платья, спорхнула с него, дотронувшись до бедра девушки и, боясь, что она может исчезнуть, рывком поднялась, обхватив мякоть под кружевными трусиками. И, почувствовав напряжение мышц, растерянно застыла…
Ирина посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и прошептала: "Не надо…» И две половинки моего «я» соединились в одно. Я почувствовал свои вспотевшие ладони, увлажнённые губы, бешено колотившееся сердце и.… отступил. Привычный и реальный мир окружал нас. Мы пристально смотрели друг на друга, а потом одновременно отвели взгляд.
Уже много позднее, проснувшись среди ночи, я понял, что потерял тогда. И, глядя на собственное отражение в зеркале, не могу осознать единственное — почему именно я? Почему?! Неужели никто другой не мог…
Мне никогда не найти ответ.
Мы расстались.
И больше не встречались.
Но с того дня рождения у меня ничего не получалось в жизни. Словно счастье и удача, сговорившись, обходили стороной неудавшегося любовника. Будто кто-то сильный и властный не доверяет мне любить и быть любимым…
Каждое лето в середине июля я чувствую тяжесть прожитых лет. Вглядываясь в прозрачный, насыщенный запахом ночных фиалок воздух, я пытаюсь отыскать спасение из плена постоянного одиночества. Но чуда не происходит.
А иногда, в непонятной мне последовательности, я слышу два голоса. Диалог всегда один и тот же. И порой я сомневаюсь — не сам ли придумал всё это? Но как бы ни старался, не могу прервать их.
— Ты всё ещё думаешь, что они достойны плода с древа познания Жизни? — спрашивает тот, чьи зеницы содержат в себе сиянье всех звёзд.
— Я надеюсь на это. — Отвечает укутанный во тьму, звеня цепями. — Иначе, зачем ты дал им жизнь?
— Я ничего не давал, кроме мгновения существования. И не дам, пока не увижу, что все достойны большего.
— Кто может быть судьёй тем, кто никогда не видел большего и не знает его величия? Ты соединил прах со Светом, вправе ли ты требовать его очищения?
— Вправе. Ибо я судья. Ты прекрасно знаешь это. Но они не ведают чего хотят. Их сомнения и нерешительность не могут войти в вечность. Прах должен остаться прахом. На этот раз я сам выберу кого-нибудь, и мы посмотрим, чему они научились.
— Ты играешь жестоко.
— А ты нечестно. Мне не нужны мученики и святые, если они не заливают чужие души крупинками Света. И ты не освободишься до тех пор, пока Свет не победит прах.
— А если прах победит Свет?
— Мне всё равно. Я не тороплюсь. Это решать им. И тебе, раз это твоё княжество.