Игорь Васильев – МЕТОНИМИЯ. CCCР (страница 1)
Игорь Васильев, Андрей Семёнов
МЕТОНИМИЯ. CCCР
Метонимия
Метонимия — слово или выражение, употреблённое вместо другого, потому что между обозначаемыми ими предметами есть связь (не сходство).
За окном давным-давно рассвело. Безуспешно борясь с приступом голодухи и жаждой покурить, я тупо и непрерывно смотрел на свой стационарный домашний телефон, который был отключён за неуплату, и ожидал чуда.
Мне мысленно представлялось, что кто-нибудь сейчас впихнётся во входную дверь и, раскладывая хрустящие бумажные свёртки по письменному столу, спросит: и куда же ты запропал, друг? Мы тебя потеряли, беспокоились!.. А после этого заходящие друзья и знакомые будут по-товарищески бухтеть, постукивая литровыми бутылками, рюмашками, тарелками и вилками.
И на этом месте зазвонил телефон.
Я содрогнулся и покрылся необычайно холодным липким потом. Телефон демонической трелью встряхнул меня ещё раз.
— Алло? — пролепетал я в расколотую жёлтую пластмассу.
— Стрелка внизу «Садовой», в одиннадцать. Не опаздывай… — трубка щёлкнула и замолкла.
Ураган домыслов прошелестел в мозгах, пока дрожащая рука возвращала аппарату его абсолютно неделимую верхнюю половину.
Может, кто-то шутит? Разыгрывает от нечего делать… козёл! И тут же: это при отключённом аппарате!
Отринув сомнения, я бросился собираться и через полчаса был готов к приключениям.
Перебрав в голове возможных кредиторов, которые могли одолжить червончик до зарплаты, я таковых не нашёл. А возьму-ка я с книжной полки цикл Говарда, де Кампа и Лина Картера, да отдам за трояк лоточнику с книжного развала! Как раз хватит на пачку «Беломора», бутылку тёмного «Мартовского» и один жетон.
Было без четверти одиннадцать, когда голодный, но гордый, я прошёл через турникет и очутился перед эскалатором. Длинный, чёрный и шероховатый, как язык монстра, он медленно вовлёк меня в один из многочисленных желудков — станций, вынуждая ёжиться от социального страха.
Я не могу опускаться в метро без пива. По-моему, только сущие садисты определяют встречи глубоко под землёй, где даже кроты и черви уже не чувствуют себя дома… Большие фаллособразные декоративные светильники (тьфу на Фрейда!) освещают путь книзу, и от их тусклого свечения становится ещё неуютнее. Но пиво спасает. Возникает шальная мысль, что всё в жизни взаимосвязано и капли бархатного алкоголя свободно скользят по твоим внутренностям, так же как ты спускаешься на эскалаторе. Но размышления мимолётные и малозначащие. Существенно важнее мужчина в милицейской форме, смотрящий снизу наверх. Но и он мимолётен, едва проходишь мимо.
Кто всё-таки мог прописать стрелку? Последовательно пройдя «Садовую» от начала до конца, я не обнаружил ни одной хоть немного знакомой рожи. Надо же! Сказать о встрече и точно не установить места. Так… Голос был мужской? Естественно. С кем я когда-либо встречался на «Садовой»?
Лёха? Имелось разок. В настоящий момент он в Карелии, помогает приятелю кровлю ремонтировать. Может Тоха? Что ему здесь делать? Проживает на Большом проспекте, если бы ехал в центр — попросту заскочил ко мне. Дьявол! Наверняка он заявил на «Спортивной». Я не мог уже буквально вспомнить — телефон хрипел и перевирал слова. Но если сложить один к одному…
В пять минут двенадцатого, я был непоколебимо уверен, что мне необходимо на «Спортивную». В это время электрическая гусеница подползла к перрону и отворила свои пасти. Я бросился к ней и, подхваченный народной массой, и провалился в шоколадный сумрак.
В вагоне было тепло. Вошедшие со мной девицы чинно расселись вдоль тёмных окон. Некоторые извлекли косметички. Я одёрнул белоснежный фрак, поправил цилиндр и прошёлся по вагону, помахивая тросточкой. Между леди в мини-юбке и дамой с невероятно огромным бюстом имелось пустое место. Испросив дозволения, я присел.
— Как вы полагаете? — Обратился я к женщине, положив ладонь на её загорелые ножки. — Весна в настоящем году будет ранней?
— Что вы, сударь, — рассмеялась дамочка, и её тыквообразные груди волнующе заколыхались. — Придворный астролог недвусмысленно сказал, что на майские случится багровый снег. А Большой Инквизитор распорядился не отключать отопление в бараках до июня. Весна не может быть преждевременной.
— Ну да, конечно… — я глубокомысленно покивал. — Грандиозный Инквизитор никак не мог ошибиться. А как вы относитесь к теме, так популярной среди молодёжи, о существовании жизни наверху?
— К сожалению, молодёжь забивает разум совсем бесполезными, я бы даже сказала, вредными идеями…
Леди чуть раздвинула ноги, дозволив моей руке на дюйм погрузиться между нежных ляжек.
— Юности свойственны заблуждения, сударь, — продолжила она, — не так ли? — Она наградила меня игривым взором.
В это время в вагоне моргнул свет и движение замедлилось.
— Извините, мне выходить, — откликнулась леди. — Не составите компанию?
— Безусловно. — Я поднялся и галантно подал руку, щёлкнув каблуками лаковых штиблет…
— Идиот, отпусти! — Я увидел разъярённое лицо Антона. Он пытался отодрать от своего запястья мои побелевшие пальцы.
— А.… мадам? — пролепетал я, очумело, озираясь на потоки людей.
— Какая, на хрен, мадам! — Рявкнул Антоха, наконец-то отцепив руку.
На нас стали посматривать. Некоторые с неприязнью, а некоторые с должным соображением.
— Сделай умную рожу и пошли отсюда. — Прошипел Антон и резко устремился к переходу.
Я еле-еле поспевал за ним, ориентируясь по знакомой кожаной куртке с бахромой. Внезапно он остановился, и я ударился носом промеж лопаток.
— Не успели. — Он обернулся, тоскливо глядя на зияющую пустоту туннеля.
От этой кутерьмы мой правый глаз стал двоить. Такое явление в практической психиатрии называют офтоглоутопией. Когда один глаз видит обычно, а другой раздваивает перспективу и образовывает фикцию двух представлений, зеркально отодвинутых друг от друга. Если держать оба глаза открытыми, то между двумя картинками чётко видна третья.
И там я заприметил четыре безголовых тела, твёрдо марширующих в нашу сторону.
Я живо проморгался — как правило это помогает, и закрыл глаза. Здесь же заработал затрещину.
— Не опускай веки, — предупредил Антон. — Чем дольше их не видишь, тем скорее приблизятся. — Его взор был устремлён на туловища.
— Безголовые? — тупо переспросил я.
— Сам ты безбашенный! — Антон осторожно потянул меня к остановке первого вагона.
В башке, как в доме Облонских, всё смешалось. Разве Антон видит их по-другому? И вообще: что в этом месте происходит, чёрт возьми?!
— Кажется, нам везёт. — Произнёс попутчик, но я ничего не понимал.
Из тоннеля задул ветерок, упреждая появление электропоезда. Я непроизвольно кинул взгляд на часы. Они показывали пять минут двенадцатого! Воздух наполнился своеобразным запахом пироксилина, Антон впихнул моё тело в подошедший поезд, чего-то крича, и двери захлопнулись.
Их по-прежнему было четверо. Вместо голов торчали матово-чёрные каски с узкими прорезями бронестёкол, поблескивающих в свете плафонов. Антон, в коричнево-зелёном камуфляже закрывал меня, придавливая к торцевой двери вагона.
В правой руке я обнаружил чрезвычайно тяжёлый «Стечкин» с глушителем, калибра девять миллиметров. Антон быстро вскинул руку, и из его «флотского кольта» рванулось острое пламя. Крайний левый схватился за ногу. Глухо клацнул затвор, выпуская последнюю гильзу. Мне отчего-то стало до безобразия смешно. Патроны, как в детском сновидении, вечно заканчиваются не вовремя.
— Долби! — призвал Антон и запустил пистолетом в атакующих.
Не успел я поднять оружие, как плечо пронзила острая боль. Перехватив пистолет в другую руку, я почувствовал, как Антон заваливается на меня, принимая град пуль.
Стекло не выдержало веса и разлетелось вдребезги, впиваясь осколками в спину. Судорожно нажимая на курок, я заметил, что ещё один из нападавших рухнул.
Переваливаясь в соседний вагон, я увидел лицо Антона. Одна из пуль вошла в бровь, вторая в щеку. Пулевые отверстия расширялись, и вскоре, у него пропало полголовы. Безжизненное тело шевельнулось. Отпихнув его, я кувыркнулся, стукнувшись раненой рукой. Вопя от боли и отчаяния, перезарядил пистолет и, опустошая обойму, бросился через пустой вагон к следующей двери.
Выстрел — два шага. Боль от отдачи — ещё два шага. Выстрел — три шага. Отдача — ответный выстрел — три шага. Выстрел в стекло — прыжок — кувырок — боль — выстрел в противника…
На последней, третьей обойме, нападавшие отстали. Наскоро перевязав рану отодранной от штанины полоской, я лихорадочно подсчитывал свои шансы выжить. Внезапно состав резко дёрнулся и встал. Едва-едва устояв на ногах, я бросился к открывающимся дверям. Но за ними была тёмная от копоти и грязи глухая бетонная стена.
«Осторожно, стены опускаются! — Забубнил противный мужской голос. — Следующая действительность — Новочеркасская».
Бетон с немыслимым грохотом начал крошиться, поднимая невероятно огромные клубы пыли, сажи и вони. Несколько стахановцев долбили его по краям отбойными молотками, а один колотил по центру большой кувалдой, от которой при ударах отскакивали искрящие осколки. Стараясь протереть глаза, я сделал шаг вперёд. Потом ступил ещё раз, и, наконец, побежал.