Игорь Васильев – Кочегарские хроники (страница 10)

Обыватели «пьяного угла» разделены на две социальные группы. Одна – кто занимается этим для того, чтобы заниматься. Здесь бытует и острое общение, и выяснение физических преимуществ, и любовные интриги с совершенно неожиданными финалами, и ещё много чего такого, что может послужить сюжетом к длинному телесериалу.

Вторая группа – те, кто исключительно обогащается. Люди из неё малоразговорчивы, трезвы, франтоваты и наглы. Время от времени кое-кто из второй группы попадает в первую, но ни разу не заметил, чтобы было наоборот. Теперь можно представить, в какую среду я попал и каким моральным и физическим испытаниям подвергался в течение 92 дней.

Поначалу моё лицо хотели бить просто за то, что оно чужое и не покрыто синюшными пятнами – верным признаком частого употребления алкоголя. Когда первый круг знакомства прошёл (а это ни много ни мало сорок две бутылки водки и двадцать четыре креплёного вина по ноль семь), я получил разрешение обеих групп на право беспрепятственного нахождения на точке в любое время суток и при любой погоде. Но так как старший компаньон являлся на тот момент трезвенником, а я нет, то одна из сторон убеждала, что работать с трезвым компаньоном несерьёзно, мол, пора отделяться. А другая решительно отвергала поучения первой. Я же старался быть лояльным ко всем мнениям, но пил по-чёрному. В итоге дело дошло до того, что Диман работал в одиночку, а я на «наши» деньги имел всё, что хотел, и целыми днями и ночами валялся в снятой им комнате в отрубе. Такой психологической нагрузки он, конечно, не выдержал, и мы стали валяться вместе, пропивая всё, что можно, но уже из Димкиных вещей.

С работы я бы полетел с двумя тройками на горбу. Положение спас отпуск. Его-то как раз праздновали грандиозно, на все отпускные. Очнувшись после глубокого похмельного сна, я всё же отважился взглянуть в зеркало…

До сих пор без внутреннего содрогания не могу вспоминать этот эпизод. Даже примерно невозможно описать что я там увидел, но понял одно: пора рвать когти, иначе жизнь закончится в комнате с белыми стенами и потолком, где ты будешь сидеть на коне белой горячки.

В первый рабочий день после отпуска я уже уверенно себя чувствовал несмотря на боли в печёнке. Это не мешало, а скорее напоминало, из чего хватило сил вылезти. Диман загудел на двадцать один день и был уволен. Правда, начальство сделало жест доброй воли, позволив написать заявление по собственному желанию, но это я узнал от Лёшки. С Димкой наши пути разошлись навсегда, предполагал я до нынешнего момента.

Диман обнимал за талии двух очаровашек лет двадцати вполне приятной внешности. Обе имели длинные ноги, прикрытые в самом-самом начале. «Подругам обеспечено воспаление придатков», – вторая, посетившая меня мысль.

– Ты чего здесь делаешь? – Диман отпускает девиц и присаживается рядом со мной – наглядное пособие для программы «Как живут в стране» – волосато-небритый, джинсово-мято-хмурый. И кожано-холено-золотобраслетно-жизнерадостный.

Я смотрю, как барышни садятся. Одна – блондинка – около меня, вторая – брюнетка – возле Димы, и лениво отвечаю:

– Мечтаю о женитьбе.

Не могу же я вот так взять и рассказать о моих э… проблемах.

Дима весело ржёт. Смех у него не изменился, так и остался идиотским. Просмеявшись, достаёт гаванскую сигару, откусывает кончик и выплёвывает его в урну. Попадает.

– Не поверишь, – Диман прикуривает, – Наталка на тебя пальцем показала и сказала: «Я его хочу». А ты у нас, оказывается, о женитьбе мечтаешь… Ха-ха!..

Поворачиваюсь в сторону Наталки. Она спокойно берёт мою руку в свою, мягкую и прохладную, с отличным маникюром подносит к финской куртке на синтепоне и прикладывает к сердцу, под левую грудь. Чувствую её истомную тяжесть и частое сердцебиение. У меня, похоже, уже такое же.

– Нравится? – смотрит она, хлопая невероятно пушистыми ресницами.

Диман просто в восторге от её вопроса и моей реакции. Он хлопает ладонями по своим коленкам, обтянутым «левайсами» за сто баков и комментирует:

– Предлагаю закинуться в мою фатеру и закатить междусобойчик с изысканными песнями лауреата Международного конкурса в Сан-Ремо господина Антона Комиссарова. Как? Звучит? То-то же! Ну, давай, давай, обнимай свою любимую половину и пошли, поехали, полетели истреблять гнусное настроение, навеянное промозглой Городской погодой!..

Первые полчаса, проведённые в его новой вишнёвой «девятке», я немел, задаваясь привычным, почти родным в последние два месяца, вопросом: «Интересно, чего же тогда я могу сделать и достичь?! Уж Дима-Димочка-Диман, разгильдяй по жизни, и тот катается на машине весь в золоте и с прицепом баб?!»

После шока курю, вникаю в шумы автомагнитолы и спрашиваю:

– Как же, Димка, всё произошло? Скинь с души бремя, похвастайся.

Не нужно быть знатоком человеческой психики. Ждал он этого вопросика, ой как ждал.

– Не торопись, ты. Всему своё время. Будет разговор. Отдышись, проникнись атмосферой… Ах, хороша Наталка, посмотри-ка! Так бы и скушал…

Весь мир сегодня перевернулся или я выпал в какое-то параллельное подпространство. Но это мои слова! Я ему об этом всегда твердил!

– Посмотри, ты, какая девка! – тычет он в ногу перстнем с брюликом на два карата.

Чего смотреть, я её и так мысленно поимел всюду, куда можно.

Квартира у него, конечно, соответствует. Всё последних моделей и модификаций – от вешалки в прихожей до ангелочков на обоях в спальне. Диман, как заправский домохозяин и вообще – «новый русский», быстренько отсылает барышень на кухню, а сам водит меня по комнатам, тыкает в пульты управления всяких там телевизоров, видеомагнитофонов, музыкальных центров, попутно щебечет об удачных сделках с инофирмами; аж целых два контракта заключил. Впрочем, мне это ни о чём не говорит, и я, обессилев от изобилия и роскоши, просто заявляю:

– Диман, давай короче. Тащи бутылку и два стакана – будем разгоняться, а то пожар… – многозначительно провожу рукой по горлу.

Диман застывает, говорит «айн момент» и распахивает дверцу бара.

Чего там только нет! Мартини трёх видов, шампанского – пяти, виски – четырёх, коньяки, ликёры «Мари Бризар» и «Айриш Мист». И водонька! Он кивает головой, показывая на стеклянную, разноцветную батарею: что?

– Сто грамм «Мари Бризар», сто грамм сливок, пятьдесят – апельсинового сока и семьдесят пять – водоньки. Ликёр мятный, водка русская. Всё смешать, лимон с сахаром на блюдечке. С золотой каёмочкой. Слабо?

«Ну – думаю – ошарашил. Ни в жизнь ему не справиться с моим заказом». Ничего подобного. Диман зовёт Люсю и в точности повторяет всё, что я сказал, а себе просит большой стакан клубничного сока.

Через десять минут, сидя на мягких креслах, посасываем трубочки в виде фунта стерлингов и говорим.

– …И на чёрта мне сдалась такая жизнь?! – это он о нашей работе. – С утра встал, бегом на полусогнутых за проходную. Вечером домой, жрать готовить, к телевизору на два часа и спать…

– Всё не так уж плохо, – возражаю я. – Бывают и другие интересы.

– Да брось ты, – Диман хмурится. – Газеты читаешь?

– Нет, – отвечаю.

– Ну, радио, телевизор там… Вот и представь, как я раскрутился на всё, – он обводит руками ковры и мебель, – это.

– А конкретнее? – мне хочется знать, чего стоит его благосостояние.

Диман ржёт.

– Ладно, скажу. Теперь уже можно. – Он молчит, а потом указывает на мой хрустальный бокал, который у меня в руках. – Всё очень просто, как говорит Макаревич. Спирт на заводе оптом, ларёк с «крышей», подвал для производства, тара по объявлению, а вода водопроводная…

– И как долго?

Диман поднимает палец вверх.

– Один год. За это время знакомства, подкупы, узнавание лазеек и… вполне официальный бизнес, как видишь.

– А душа, Дима, мораль, наконец… – коктейль потихоньку начинал своё дело.

– А ты, когда на углу бормотухой торговал, душу чувствовал? – его глаза за стёклами очков в золотой оправе стали ледяными.

– Да! Чёрт тебя раздери!.. Я согласился тогда из-за того, что хотел жизнь узнать со всех её необъятных сторон, понимаешь?! Это только ты думал, что я за барышом гонюсь…

Наши разгорающиеся прения прервали Люся и Наталка. Грациозно, словно лебеди, они внесли два больших овальных блюда. На одном находилась чёрная и красная икра в одинаковых розетках, ломти белого хлеба с фигурными кусочками масла, оливки и маслины, кета и горбуша (уж это могу отличить с закрытыми глазами), русский сервелат и швейцарская салями, голландский сыр. А также полуторалитровая «Столичной» с запотевшими боками, окружённая тонкими гранёнными стопками. На втором дымилась картошка, присыпанная петрушкой, сельдереем и грецкими орехами, утка, спрятанная среди яблок, помидоры, сметана и майонез. И посуда – тарелки, вилки, ножи.

– О чём спор? – мягко спросила Люся, переставляя содержимое на стол.

Диман гладит её по заднице и, моментально сменив выражение лица, отвечает:

– Да всё нормально. Давно не виделись, а здесь появилась возможность завершить старый диалог.

– Может, не будем ворошить старое? – Наталка расположила утку в центре. – Давайте просто отдохнём.

– Женщина всегда мудра, – заключает Диман и откупоривает бутылку.

Первый тост покатил за хозяина, как полагается в гостях и вообще в культурном обществе. Второй – за гостей, как принято там же. Третий – за женщин, потому что они, в конце концов, готовили закусь и вроде как ждали, что это будет замечено. Следующие два разогрели атмосферу до дружелюбной. Наталка пересела ко мне поближе и время от времени прижималась бедром. А я пялился на розовые кружевные трусики Люси, которые она непринуждённо демонстрировала, бросая томные недвусмысленные взгляды.