Игорь Усиков – Аудитор жизни. Пустые могилы. Полные архивы (страница 4)

– Будет закон, – сказал он матери, словно докладывал. – Или хотя бы порядок. Я обещаю.

Слова прозвучали буднично, но внутри стало легче. Он поднял воротник от сырого ветра и двинулся назад к главной аллее. По пути отметил свежую «ложку» – слишком ровный холмик, слишком новая фанера с фамилией, которую он уже встречал в старых книгах. Здесь тоже будет разговор – позже.

На выходе из сектора он оглянулся. Памятник стоял тихо, будто прислушивался к тому, что он задумал. Издалека донёсся гул – за трубой крематория ветер гонял дым, и тот ложился в низину, как серое покрывало. В этом покрывале всё ещё угадывались контуры города – упрямого, бедного, жадного до своих маленьких побед.

Юрий Аверин ускорил шаг. Его ожидала старая печь кирпичного завода – и правда, спрятанная там, где огня боятся.

Глава 3. Грязные счета

Мирон Болтян любил не шелест, а глухой, упругий хлопок власти – именно такой звук издавала толстая пачка пятитысячных купюр, когда её бросаешь на стол. В этом звуке была чистая, незамутнённая власть, реальная, осязаемая, пахнущая типографской краской, свежей бумагой и чужим, совершенно животным страхом, который сопровождал каждый рубль в этом городе. Он сидел в своей крохотной, похожей на кассу железнодорожного вокзала, каморке, затерянной в лабиринте административных построек Степного кладбища, и только что закончил пересчёт. Сумма сошлась до копейки. Шестьсот тридцать тысяч рублей. Плата за «эксклюзивное сервисное обслуживание» похорон некоего Виктора Сергеевича Пасюка, скоропостижно скончавшегося от инфаркта владельца сети продуктовых магазинов. Точнее, не за обслуживание, а за место. То самое, у старой часовни, которое ещё вчера было «ложкой», фальшивым холмиком с именем давно забытого человека.

Мирон разложил пачки веером на обшарпанном, покрытом царапинами столе. Ровные, хрустящие, почти нетронутые. Он был кассиром, винтиком в огромной машине, но винтиком важным. Через его руки проходил весь чёрный нал кладбища – ручеёк, который выше по течению превращался в полноводную реку. Он был калькулятором смерти. Цифры, в отличие от людей, не врали и всегда вели к единственному, понятному результату. Над его головой висела грязная лампа с мутным плафоном, а на краю стола стояла потёртая, давно забытая фотография: молодая женщина и мальчик, чьё лицо Мирон почти не помнил, но для которых он, казалось, и считал этот чёрный нал.

Дверь скрипнула, и в каморку протиснулся Щуплый – один из доверенных людей Жоры, его глаза и уши на «нижнем уровне». Щуплый был человеком-тенью, с вечно опущенными плечами и головой. Он не поздоровался, просто кивнул на деньги.

– Готово? Хозяин ждёт.

– Как штык, – Мирон начал быстро складывать пачки в толстый чёрный пакет. – Шестьсот тридцать. Из них пятьсот – чистый навар за место Пасюка. Остальное – так, мелочь, за «ускорение».

– Хозяин велел передать: аккуратнее сейчас, – Щуплый говорил тихо, почти шёпотом, оглядываясь на дверь, хотя в лабиринте коридора никого не было. Он излучал тревогу, как неисправный трансформатор. – Жора злой ходит, нервный. Говорит, крысы завелись. Приказал все потоки усилить. И чтобы ни одна копейка мимо.

– Да куда уж мимо? – Мирон пожал плечами, завязывая пакет. – Всё до рубля. Я ж не враг себе.

– Вот и смотри. Врагов сейчас много. Особенно тех, кто в зеркале отражается.

Щуплый взял пакет, сунул под куртку, прижимая его к рёбрам, и так же бесшумно исчез. Мирон проводил его взглядом. Крысы… Жора чует? Или просто паранойя старого паука? Он передёрнул плечами. Его дело маленькое – считать и передавать.

В дверном проёме на мгновение мелькнула тень. Юрий Аверин. Он проходил мимо, направляясь к архиву, и случайно, или не случайно, задержал взгляд на каморке Мирона. Он видел, как Щуплый быстро вышел, прижимая что-то объёмное под курткой. Аверин ничего не сказал, лишь едва заметно кивнул Мирону – как бухгалтеру, который всё уже подсчитал, – и прошёл дальше.

Но Мирон почувствовал холодок под ложечкой. Этот Аверин… тихий, незаметный… Он слишком много видел. Слишком много молчал. И слишком умные у него были глаза. Глаза человека, который тоже считает. Но не деньги. А грехи.

– Быстрее копать, уроды! Не на прогулку вышли! До обеда чтоб закончили!

Голос Семёна Колесова, заведующего благоустройством кладбища, резал утренний воздух, как ржавая пила по живому. Он стоял у свежевырытой могилы и смотрел на бригаду копальщиков с неприкрытой брезгливостью. Колесов был воплощением мелкой, но абсолютной власти на этой территории. Власть страха.

– Ты, Петрович! – Колесов ткнул пальцем в самого пожилого из копальщиков. – Что заснул? Норму не выполнишь – пойдёшь сам глину жрать!

Петрович вздрогнул и заработал лопатой быстрее.

– А вы двое, – Колесов кивнул двум другим, – как закончите здесь, пойдёте на триста двенадцатый участок, к Мраморному Ангелу. Там… порядок навести надо. Холмик подсыпать. Красиво чтобы было. Поняли?

Они молча кивнули. Триста двенадцатый. У Мраморного Ангела. Это была одна из самых старых и самых дорогих «ложек» Жоры.

Аверин стоял поодаль, делая вид, что изучает надпись на заброшенном памятнике. Он слышал каждое слово Колесова. Он видел эту отлаженную машину унижения и эксплуатации, работавшую не хуже крематория. Это была ещё одна часть «экономики гнили». Он отметил про себя номер участка – триста двенадцатый. Система не просто выжила после арестов. Она продолжала работать.

Архив Степного кладбища был сердцем этой машины: тёмным, пыльным, забитым тысячами историй, сведённых к строчкам в гроссбухах. Алексей Пушкин сидел за своим огромным столом, и весь он был воплощением липкого, всепоглощающего ужаса. Угроза Жоры стучала у него в висках: «Ты ведь не хочешь сам стать „ложкой“, Лёша?». Тонкие руки, как у старого, ёрзающего от волнения скрипача, дрожали; он сжимал свое любимое перо, чернильную ручку, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Скрип пера по шершавой бумаге был единственным звуком, нарушающим нервный, ёкающий стук сердца, а страх, словно холодный паук, плёл свою вязкую паутину в его лёгких.

Дверь архива распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и гулкое эхо разнеслось по стеллажам с ветхими документами. На пороге стоял Колесов. Семён Иванович Колесов, заведующий благоустройством, был квинтэссенцией мелкого, но абсолютного хищничества. Всё в нём было массивно и агрессивно: от бычьей шеи до тяжёлых ботинок, а привычка «резать правду-матку» грязной пилой выдавала человека, который давно разменял совесть на наличность.

– Пушкин, шевелись! – рявкнул он, входя и бросая на стол смятую бумажку. – Мне нужна схема старых захоронений. Сектор Г, квадраты двенадцать – пятнадцать. Срочно!

Пушкин похолодел. Сектор Г. Дальний, самый запущенный угол кладбища. Там хоронили ещё в сороковые – пятидесятые годы, прах давно забытых людей, лишённых даже родственной памяти. Идеальное место… для чего-то похуже? Внутренний голос, маленький интеллигентный хомячок, пищал: «Похуже уже не бывает, Алексей».

– Зачем… зачем вам, Семён Иванович? – пролепетал он, почувствовав, как во рту пересохло.

– Не твоё собачье дело! – Колесов навис над столом, и Пушкин, словно улитка, вжался в кресло, силясь стать незаметнее. – Сказал – давай схему! И побыстрее! У меня люди ждут!

Пушкин, чьи руки от страха тряслись, достал из шкафа нужную папку. Колесов выхватил её, нетерпеливо перелистал, остановившись на нужном квадрате. Архивариус закрыл глаза. Он понял. Они собирались использовать имена и места давно умерших, забытых людей для новых «ложек» или перезахоронений. Они брали прах, превращённый в ничто, чтобы на его месте продать ничто – с чистой совестью, а точнее, за большие деньги. Это было кощунство в чистом виде, циничное надругательство над памятью, и Пушкин ощутил себя не просто винтиком, но осквернителем святыни. Тоска по чистоте, по невинности, которую он потерял много лет назад, кольнула его в грудь.

Колесов, обладавший чутьём на чужой страх, заметил бледность Пушкина. Усмехнулся криво, зло, как старый чёрт. Наклонился к самому уху архивариуса, и его дыхание, пахнущее табаком, обожгло кожу.

– Меньше знаешь – дольше копаешь… чужие могилы, а не свою. Смотри у меня, Пушкин. Язык держи за зубами, а нос – по ветру. Понял? – Это был не просто совет, а приговор.

Колесов развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что со стеллажей посыпалась пыль. Пушкин остался один в гулкой тишине. Его било дрожью. Он чувствовал себя соучастником чего-то большого, страшного, кощунственного. Он был между молотом и наковальней. Между Жорой и Колесовым, между тюрьмой и смертью. И каждый день он ёжился от мысли, что этот маленький, пыльный архив – по сути, его склеп.

Через полчаса в архив заглянул Аверин. Юрий Юрьевич Аверин. Он выглядел спокойным, как всегда, немного отстранённым. В его облике, лишённом ярких деталей, в умении держаться в стороне чувствовалась выдержка бывшего аудитора – человека, для которого факты важнее эмоций.

– Алексей, добрый день. Не помешаю? Хотел уточнить одну запись по старому делу… Участок сто пять, ряд третий… Помните, мы с вами как-то смотрели?

Пушкин вздрогнул. Сто пятый участок. Одна из тех самых «ложек», чья урна оказалась пустой. Как он мог об этом знать? Слишком точное попадание. Аверин знает? Или это ловушка? Внутренняя паника захлестнула Пушкина.