Игорь Толич – Только не|мы (страница 20)

— Как это понимать?..

— Очень просто, — подскочил Сергей на месте, кажется, обрадованный, что Тони сказал именно то, чего он ждал и по каким-то причинам не хотел озвучить сам. — Илзе, есть некоторые требования жанра. В частности — у женского любовного романа. Душевные переживания — это хорошо, это интересно. Ваша героиня мечется между совестью и притяжением к мужчине, который несвободен. Она не хочет рушить семью. Её чувства понятны. Но на одних терзаниях далеко не уедешь. Читатель хочет мяса.

— Мяса?.. — переспросила я, пребывая почти в предобморочном состоянии.

— Страсти, — ответил вместо Сергея Тони.

— Между ними есть страсть, — едва не выкрикнула я.

— Конечно, — не убирая пламенного взгляда с моего лица, согласился Тони. — Только это страсть на расстоянии. А героев нужно уложить в постель.

— И как это возможно, если он женат? — едко спросила я.

— Всё возможно, если двоих тянет друг к другу.

— И что же, героине должно быть плевать?

— Нет. Ей никогда не будет плевать, — сказал Тони ровно и спокойно. — Но если очень хочется, значит, иногда можно.

— Можно?

— Нужно, — словно бы запоздало уточнил он.

Пестов посмотрел сначала на Тони, затем — на меня. Ему тоже хотелось вставить своё веское слово, и тут он вспомнил ещё кое-что:

— Да, и насчёт названия… «Последний поцелуй» — звучит как-то… как-то…

— Наивно, — подсказал Тони.

— Точно! Может, «Жаркий поцелуй»? «Поцелуй страсти»?

— А это уже пошлость, — не дав мне возразить первой, решил Тони.

— Тогда «Последний взгляд», — вступила я.

— Нет, — Тони поджёг сигарету и, наконец, увёл глаза. — Назови его «Не мы».

— Немы?

— Да. Игра слов: «Не мы» — два слова, местоимение с отрицательной частицей, и «Немы» — одно слово, наречие. Герои вынуждены молчать о своих чувствах, поэтому они немы.

— Гениально! — выкрикнул Пестов и тут же записал в своём ежедневнике предложенное название. — Очень хорошо! Илзе, вам нравится?

Я глянула на Тони. Он курил и пил чай.

Отчего-то все его движения сейчас сквозили надменным чванством — чересчур показным, ненастоящим, а потому смехотворным. И чтобы разозлить его, чтобы вывести из себя, сделать ему больно, ну, хотя бы неприятно, я готова была кинуться в спор и с пеной у рта доказывать, что его гениальное название никакое не гениальное, а полнейшая чушь, только курам на смех так курятники называть. Но, к сожалению, мне тоже понравилось его предложение. В конце концов, я ведь ничего не теряла, соглашаясь с новым названием, которое, откровенного говоря, было лучше моего.

— Простите, — тихо проговорила я. — Мне надо отлучиться на минуту.

Я встала из-за стола и пошла в уборную. Войдя в дверь, я тут же столкнулась со своим отражением в зеркале. Оттуда на меня посмотрела раскрасневшаяся, взъерошенная блондинка со слезящимися широко распахнутыми глазами. И эта девушка едва напоминала меня, хоть и была мной.

Эта девушка источала ненависть. Она жаждала справедливости любой ценой, хотя понятия не имела, как эта справедливость должна быть проявлена и какими средствами. Но чувства были сильнее. Кровь закипала поминутно. Я словно находилась в двух мирах одновременно — в живом мире и мире Зазеркалья.

Мне вдруг подумалось, что сюда вот-вот следом за мной войдёт Тони. Сейчас снова откроется дверь, и я увижу его в зеркале позади себя. Он непременно войдёт и начнёт что-то говорить, обнимать, терзать меня беспощадно своим присутствием, а я стану вырываться. Может, даже закричу. Буду отталкивать его, ругаться, биться из последних сил, когда он попытается поцеловать меня. Я готовилась дать отпор всеми возможными способами.

Но Тони так и не пришёл.

Я постояла ещё у зеркала, вымыла руки и вернулась в зал.

Как только я села на своё место, Тони заговорил:

— Мы немного посовещались с Сергеем и решили, что имеет смысл в данный момент всё же рассмотреть твои другие романы.

— Почему?.. — лишь чудом не запнувшись, спросила я.

— Илзе, — ответил Пестов, — Тони здраво рассудил, что лучше не торопить вас с окончанием книги, которая к тому же требует серьёзной корректировки. Я посмотрю на то, что уже готово. Возможно, внесём какие-то правки, и к Восьмому Марта из печати выйдет полноценная книга в серии. Мы сможем посмотреть на реальный отклик, который, как вы понимаете, очень важен для дальнейшего сотрудничества. А там уж… Кто знает, может, вы уже допишете «Не мы».

Мне вновь стало не по себе. С одной стороны, такое решение во многом облегчало мне жизнь: работать в спешке, под гнётом обязательств — жестоко для того, кто привык действовать по воле сердца. Но с другой стороны, это вызвало негодование, будто в моих способностях сомневаются, и что ещё хуже — принимают решения без моего участия, а мне как безропотному воздушному змею на ниточке оставалось лишь бултыхаться в ветряных потоках, не зная, куда меня занесёт в следующий миг.

— Так будет лучше для всех, — сказал Тони тоном вроде бы мягким, но не терпящим возражений. — Я понимаю, что ты хочешь вложить в эту свою книгу настоящее чувство, а это требует времени. И не беда, если иногда будут происходить небольшие сбои. Когда пишешь о личном…

— Я не пишу о личном, — перебила я. — Всё это — выдумка.

— Конечно, — Тони кивнул. — И у тебя прекрасно получается. Будет жаль навредить процессу только тем, что у тебя горят сроки.

Он был прав. К моему стыду, удивлению, гневу, Тони был во всём прав. Я ненавидела его за эту правоту. Мне хотелось встать во весь рост и заорать ему в лицо: «Да пошёл ты к чёрту! Первого же марта, как написано в контракте, здесь будет лежать целиковый роман! Чего бы мне это ни стоило! Вы, вы оба — ты и твой проклятый третьесортный издатель — вдвоём умоетесь своими поблажками, потому что мне они не нужны!». Сейчас у меня горели не только сроки — всё моё естество, до последней клеточки, горело злостью.

Однако мне всё-таки пришлось принять новые условия. И принимала я их бесславно, с позором, ощущая слабость и беспомощность.

Я вышла из ресторана и направилась пешком к метро. Под ногами расползался скользкий лёд, по лицу хлестал ветер. Но я шла, не затянув шарфа, не ведая холода, и казалось, будто ледяной панцирь на асфальте мгновенно превращается в воду от пламени моих шагов.

Слева просигналила машина. Я обернулась.

Автомобиль Тони ехал по дороге вровень со мной, правое пассажирское стекло было опущено.

— Лиз! — крикнул он, когда я повернулась. — Давай подвезу тебя.

Я до боли сжала челюсти, двинулась дальше.

— Лиз! Пожалуйста, сядь в машину.

Я запрещала себе как-либо реагировать. Я шла напролом, хладнокровно, твёрдо.

— Лиз!

Я остановилась. Чёрная машина рядом в тот же миг затормозила.

— Лиз, я просто довезу тебя домой.

Сделав глубокий вдох, я повернула на девяносто градусов влево, сделала два шага, взялась за автомобильную ручку.

Как только я очутилась на сидении, Тони надавил газ.

Всю дорогу я не могла на него смотреть и радовалась, что Тони не пытается разговорить меня. Мы добрались в полной тишине, даже музыка не играла, и, несмотря на середину дня, мобильник его почему-то молчал. Наверное, Тони выключил аппарат.

Мы оставили машину во дворе, поднялись в квартиру.

Я не приглашала Тони. Но ему не требовалось приглашение, потому что я и так ждала его каждый день, и вот дождалась.

Мы целовались долго-долго. И сколько бы я прежде ни злилась, сколько бы слёз ни пролила, ненавидя, презирая нас обоих даже за один-единственный факт встречи, вся моя тяжесть, вся чернота и стыд улетучивались, как только Тони прикоснулся к моим губам.

Витая во флёре табака и духов, в жадном скольжении ласк, в безумстве кожи, зацелованной пальцами, мы вновь принадлежали друг другу целиком, безраздельно. Я будто бы всё знала про Тони, а он будто бы знал всё про меня: как притронуться, где оставить новый поцелуй — нежно или дерзко, быстро или медленно. Мы читали друг друга по нотам, написанным прозрачными чернилами на наших телах. А голоса наши, почти утратившие способность звучать словами, сливались в шёпотах, стонах, вскриках, и порой не хватало кислорода, чтобы вновь расправить лёгкие, вновь надышаться минутами единения и вновь суметь назвать друг друга по именам.

Тони остановился, замер, выдыхая ртом горячий воздух, обжигавший мой живот.

Мы лежали поперёк кровати, до сих пор мокрые, липкие от пота, и дрожали, понимая, что всё закончилось. И время никогда уже не помчится вспять, не сделает нас незнакомыми, чужими, беспристрастными. Отныне мне суждено всегда помнить о нашем грехопадении, помнить о горьком послевкусии подлинного неистовства. Помнить о том, насколько хорошо бывает с тем, кто тебе не принадлежит, и насколько плохо просыпаться после самого лучшего сна в твоей жизни.

Я заплакала.

Тони подполз ко мне, обнял. А я заплакала ещё горше. Я оплакивала глупую себя, глупых нас, этот глупый мир, полный несправедливости. Содрогаясь от слёз, я больше не сдерживалась. Я выла, разрывая связки, калеча свою гордость, уничтожая красоту, которую теперь было совсем не жаль. Тони обнимал меня, обнимал, обнимал.

Он шептал:

— Лиз, пожалуйста… Не плачь… Лиз… Пожалуйста…

Но я не могла остановиться, зная, что Тони сейчас уйдёт. Он встанет, оденется и уйдёт к другой женщине, которая приготовит ему ужин и спросит, как прошёл день, а потом ляжет с ним в одну постель.