Игорь Толич – Только не|мы (страница 12)

Я же стояла по центру всего действа и умилялась радостным, добрым, девственно-пустым личикам, на которых неподдельно сияли глаза при упоминании подарков. Меня нарядили в голубой плащ, обшитый мишурой. Она кололась у шеи, но я не обращала на это внимания, потому что моя миссия была довольно короткой — мне никогда не разрешали задерживаться здесь дольше, чем на час.

Поначалу меня возмутило данное условие, но мне объяснили, что делается это с той целью, чтобы крохи не привыкали, не обнадёживались понапрасну. А уж к моей затее провести детский праздник с подарками и чаепитием отнеслись вовсе осторожно, если не сказать — враждебно. Управляющая детского дома принимала взвешенное решение и одобрила предложение с условием, что после я не стану появляться до января. Она отметила, что, если бы не высокое положение Эглитиса кунгса (так в Латвии обращаются к особо уважаемым гражданам), я получила бы отказ.

— Илзе, всё очень серьёзно, когда дело касается детей, — пояснила управляющая, и извиняясь, и упреждая любые споры.

— Я понимаю, — заверила я её, уже согласная и на час, и даже на полчаса.

Несмотря на то, что именно благодаря Андрису я всё-таки выпросила свой шанс побыть волшебной феей, сам Андрис отнёсся прохладно к новости, что я собираюсь на ярмарку, чтобы скупить игрушки и рождественские сладости для маленьких сирот. Он считал, что всем необходимым их уже обеспечивает государство, а излишества могут быть вредны в самом широком смысле.

— Илзе, мы можем пожертвовать деньги, если хочешь. Педагоги сами правильно распорядятся ими, можешь быть спокойна. Наживаться на детях — непростительная жестокость. И в то же время детям постоянно что-нибудь нужно: то канцелярия, то бельё, понимаешь? — вразумлял меня Андрис с таким пылом, словно я сама — неразумное дитя. Однако видя мою решимость, он отступил: — Конечно, делай, как считаешь нужным. Но, по-моему, это всё нелепые пережитки собственного детства, когда хотелось конфет и игрушек, но необходимости в них никакой нет, в самом деле.

— Дело не в конфетах, Андрис, — настаивала я, — дело в ощущении чуда, праздника. Рождество — это чудо. Ты сам даёшь благотворительные концерты. Зачем?

— Затем, что музыка — это духовное наполнение, и Рождество — это праздник души, а не конфет.

— Для детей всё иначе.

— Илзе… — обречённо вертел головой Андрис, готовясь окончательно махнуть на меня рукой.

Я не знала, как ещё объяснить, как показать ему ту девочку, что до сих пор жила в глубине моей души, — полуголодную, страшненькую, белобрысую, нищенски одетую на последние мамины гроши.

Мой папа умер, когда мне было четыре. Я помню о нём лишь то, что он был добрым, отзывчивым сумасбродом, который сочинял стихи и колотил скворечники. О последних мне больше рассказывала мама, а папины стихи я нашла сама, когда подросла. Он писал о любви и природе, о том, как парят в тишине зимнего сада снежные звёзды, и называл их слезами ангелов.

«Когда ангелы плачут на крыше

О несбывшихся ласковых снах,

Слёзы их опадают неслышно

Белой россыпью снега впотьмах…»

Наверное, благодаря именно таким стихам моя мама некогда отдала своё сердце этому мужчине, который умел по-настоящему, красиво чувствовать и выражать свои чувства также красиво, светло, нежно. И именно благодаря ему я тоже стала писать, научившись проживать глубины человеческой любви, чувственности, духовной добродетели. Не потому, что мне нечем было заняться, а потому что моя израненная детская душа, недополучившая родительской любви, выросшая в бедности и безотцовщине, научилась находить иные богатства и раскрывать их словами.

Конечно, Андрис, родившийся и выросший в полной семье, которая, пусть и не была никогда баснословно богатой, по меркам моего детства жила сказочно, едва ли мог понять мои детские страдания по конфетам и игрушкам. Как хочется не читать молитвы, а просто съесть яркий леденец или шоколадную конфету, обнять куклу, и пусть папа и мама читают стихи или просто шутят, или даже ругаются. Лишь бы они были здоровы и оставались рядом.

И, конечно, я не могла подарить сиротам маму и папу, но леденцов, кукол и машинок я набрала столько, чтобы точно хватило всем.

Сейчас, стоя в детском хороводе, откуда каждый выходил по очереди и что-нибудь исполнял — песенку или стишок, я понимала, что всё сделала правильно. Да, конфеты растают или съедятся, а игрушки поломаются или надоедят. Однако маленькое ощущение волшебства останется едва различимой песчинкой в душах уже выросших детей, которые обязательно должны знать, что не одиноки в этом мире, что помимо тягот и лишений, в нём есть место обыкновенным чудесам, когда незнакомая тётя в безыскусно сделанном на скорую руку плаще с мишурой приносит настоящие подарки, бестолковые, но желанные.

Я раздавала детям всё, что им приглянулось: иногда девочки просили машинки, а мальчики — смешных пони с радужной гривой. Сладости я упаковала в яркие картонные коробки: натолкала туда от души и карамелек, и шоколадных батончиков, и ирисок, чтобы каждому досталось всего понемногу. А потом ещё некоторое время аккуратно наблюдала, как дети менялись: кто-то не любил шоколад и выменивал его на леденцы, а кто-то охотился за вафлями.

Только один мальчик так и не пришёл в общий круг, не стал ничего рассказывать и не рвался к подаркам. Он сидел тихо в углу и что-то сосредоточенно складывал на столе.

Его звали Валдис. Я познакомилась с ним в свой самый первый визит сюда. Внешне он ничем не отличался от других детей, разве что своей удивительной детской красотой, чистой как первый снег. Валдис носил непривычные для мальчика длинные волосы и не разрешал их стричь. Ему нравилась одна-единственная игрушка — пазл с грациозными зебрами, несущимися по зелёному полю. Он собирал и разбирал эту картинку уже, наверное, тысячу раз, но она ему не надоедала.

Мне объяснили, что для больных аутизмом такое поведение в порядке вещей. Возможно, Валдису нравилось, что на фото практически нет ярких красок: только чёрный, белый и приглушённо-зелёный цвет. Меня это натолкнуло на мысль, что ему так же может понравиться и другая игра, которую я купила специально для Валдиса.

Осторожно, без резких движений я подсела к нему в уголок, где, как и раньше, он собирал и разбирал один и тот же пазл. Поздоровалась. Валдис не стал отвлекаться от своей игры, но по тому, как замедлились его движения, я поняла, что он меня услышал.

— Валдис, я принесла тебе подарок на Рождество, — с этими словами я протянула мальчику коробку шахмат, выполненных из древесины.

Я специально выбрала такую модель, где светлые фигуры были выкрашены именно в белый, а не в бежевый цвет. Коробку я положила на край стола, аккуратно придвинула, чтобы не зацепить рисунок, который усердно собирал Валдис.

Некоторое время он продолжал заниматься пазлом, не глядя на меня и никак не показывая заинтересованность. Меня начали звать воспитательницы, намекая, чтобы я оставила Валдиса в покое. Мне хотелось притронуться к нему, погладить по голове или обнять, но Валдис не понимал такие чувственные проявления и лишь раздражался на них.

— Счастливого Рождества, Валдис, — сказала я.

Не получив ответа, я удалилась в раздевалку.

Из общей комнаты до меня ещё доносились детские голоса, взбудораженные непривычным событием.

Все воспринимали по-своему подарки и сладости, но большинство детей, конечно, были рады и удивлены. Однако для одного мальчика этот праздник жизни так и остался пустым звуком, и меня это расстроило. Я надеялась хоть немного растопить лёд в сердце этого маленького принца, несмотря на то, что знала наверняка — Валдис не любит шум, суету и громкое веселье. Он любит свой пазл и столик, за которым сидит только он и никто другой.

— Илзе! — подбежала ко мне «большая» воспитательница, разодетая почти так же, как я, только плащ на ней был больше раза в четыре, и короной, от которой я вежливо отказалось, она не побрезговала. — Илзе, спасибо вам! Дети в восторге.

— Да, я тоже очень рада, Елена, — совершенно безрадостно отозвалась я, снимая свой плащ и передавая ей.

— Если хотите, — воровато шепнула она, — я вам напишу на мэйл…

Елена подмигнула, а я не поняла её жест.

— О Валдисе, — прошипела Елена и тут же заслонила рот пухлой ладошкой. — Я вам напишу, как он отреагировал.

— Он никак не отреагировал…

— Нет-нет, это вы зря! Он не станет при всех смотреть что-то новое. Наверняка ночью стащит куда-нибудь под кровать и будет рассматривать. Он всегда так делает.

— Ночью? — удивилась я. — Он что же, не спит?

— Иногда по трое суток не спит, — вздохнула Елена. — Но вы не огорчайтесь. Я вам напишу. Правда.

Воспитательница снова подмигнула, как бы скрепляя наш шпионский уговор, и укатилась обратно к детям.

А мне пора было отправляться на нелюбимую встречу с Марией. Как бы мне не хотелось избежать данной участи, существовали вещи, над которыми я никак не властвовала.

В детстве это были ранние подъёмы в садик, а позже — в школу. Зимой, как сейчас, мама иногда сажала меня на санки. Поскольку снег в Даугавпилсе — явление редкое, а чаще бывают промозглые дожди, санки с шумом скребли асфальт, но слезать с них я всё равно не желала, потому что снежно-дождливый мир казался мне холодным и враждебным, а на санках я словно плыла в уютной ладье, защищающей меня ото всего.