Игорь Толич – Только не|мы (страница 11)

Я молчала, не зная, что сказать, что посоветовать, и требуются ли здесь какие-то советы. А если требуются, то — какие? Разве есть у меня хоть малейший опыт в решении таких сложных нагромождений жизни? Я скорее была обескуражена той честностью, которую получила.

Вновь нахлынула грусть, но уже не за себя, а за человека рядом со мной. Человека, который стал мне за одну неделю небезразличен настолько, что я хотела бы чем-то помочь, но могла только пить виски и слушать.

— Прости, что вот так выплеснул на тебя свои проблемы, — мрачно сказал Тони.

— Я ведь сама попросила.

— Да. Но просить о чём-то и получить это — разные вещи. Ожидания и реальность порой не совпадают.

— Ты называешь себя решительным человеком… — осторожно начала я.

— Так и есть. Что из этого следует?

— Что ты можешь решить эту ситуацию, как-то повлиять на неё… — обронила я, сама до конца не понимая, что имею в виду.

Тони безрадостно усмехнулся. А меня вновь пробрали мурашки по всему телу, но совсем не нежный трепет вскрывали они, а сомнения, имею ли я право произносить подобные вещи.

— Я хочу сказать, — опять сделала я попытку объясниться, — что ты изначально вступал в отношения с определёнными условиями…

— Да, я знал, на что шёл, — грубо перебил меня Тони. — Знал, что будет непросто. Наверное, на этом всё знание моё ограничивалось. Никто не знает, как повернётся жизнь через пять лет. Да и вообще, никто не знает, какие трудности преодолеются со временем, а какие — только усугубятся. Поначалу всегда кажется, что как-нибудь выплывешь, а в итоге заплываешь в тупик.

— Если это — тупик, тогда выход один — расстаться.

— Расстаться…

Тони покачал головой, закурил, налил ещё виски мне и себе. Он откинулся затылком на спинку кресла. Бесцельно глядя в потолок, начал говорить:

— Илзе, я не могу с ней расстаться. Она моя жена. Мы привыкли друг к другу. Кроме того, без меня ей будет трудно. Да и мне без неё… Всё-таки пять лет бесследно не проходят. Прирастаешь почти на генетическом уровне. Это уже не любовь. Это долг, с которым смиряешься. Теперь я знаю наверняка, что дальше будет только хуже. Мы не занимаемся сексом, она всё свободное время проводит с сыном. Я бы, может, и рад к ним присоединиться, но меня быстро выводит из себя, что пацану спускается на тормозах буквально всё. Его не воспитывают, а попросту калечат. Но сказать-то я ничего не могу. Я же не отец. И всё это вкупе здорово угнетает, поверь. Но расстаться — последнее, что тут можно сделать.

— А что ты делаешь сейчас?

— Пью с тобой, — улыбнувшись одним уголком рта, ответил Тони.

— Я о том, что ты делаешь, чтобы повлиять на ситуацию.

Тони вздохнул и выпрямился.

Бледность, некоторое время одолевавшая его, стала уходить. Тони снова был сам собой, а я снова любовалась его улыбкой. Любовалась тем, как он любуется мной, — я это чувствовала.

Он не просил вслух, не признавался ни в чём и больше открыто не заигрывал, но в тот момент он вошёл в моё сердце. Вошёл по-настоящему, как входят не в гостиничный номер, а в свой собственный дом. Так же и Тони случился со мной однажды, будто стихийная покупка, которая почему-то вдруг стала неотъемлемой частью жизни. Отныне я не знала, как смогу жить дальше, если не увижу этой улыбки, если Тони станет улыбаться другим, но не мне. Не обогреет меня в который раз неугасимым теплом своих искр, не посмеётся над моей вздорной жеманностью, над глупыми попытками выглядеть лучше, чем я есть.

Но каким-то образом я знала, что он скажет сейчас, как знала то, что это поставит финальную точку между нами.

— Я ничего не делаю, Лиз. В данном случае это лучшее, что я могу сделать.

— Опять ты зовёшь меня Лиз… — не без грусти констатировала я. — Словно хочешь видеть на моём месте кого-то другого.

— Неправда, — ответил Тони. — Я хочу видеть тебя такой, какой ты сама себя видишь в своих книгах.

— Хочешь видеть, но ничего не хочешь делать…

— Лиз, — Тони подался вперёд и, может, думал взять мои руки в свои, но и здесь его хвалёная решительность опять дала сбой, — ты напишешь прекрасный роман, я уверен. Я со своей стороны сделал для этого всё, что мог.

«Не всё…» — подумалось мне в ту же секунду.

И в ту же секунду я чуть сама не схватила Тони за руку. Но я и раньше не слыла решительной, не стоило и начинать.

Мы по очереди приняли душ, легли в постель.

В общую постель, где ровно по центру проходила невидимая красная черта — граница между мной и Тони. Теперь я понимала наверняка, кто прочертил эту границу. Даже знала, как зовут этого человека. От такого знания мне не сделалось легче, и самым тяжёлым в нём оказалось полное и безоговорочное потрясение, что Тони не зайдёт дальше красной черты.

Я слушала его дыхание до тех пор, пока оно не стало глубоким и медленным. Тони уснул первее меня. Мне же предстояло долго ворочаться, почти до самого утра. Я должна была как-то уснуть, но сон обходил меня стороной. Укладываясь то на левый бок, то на правый, я искала и не находила хоть сколько удобное положение. Как назло, в наимягчайшей большой кровати не остыскалось такого места и такой позы, что я смогла бы заснуть.

Уставившись взглядом в окно, я считала звёзды. Такие многочисленные и далёкие, они не утешали меня.

Вдруг я почувствовала, да, именно почувствовала, что Тони не спит, как и я. Как и я, он смотрит на те же звёзды, смотрит поверх моей спины, поверх моего силуэта во тьме. Если бы я повернулась, если бы шелохнулась хоть чуть-чуть, не знаю, что произошло бы дальше. А точнее — знаю слишком хорошо.

Тони мягко выдыхал носом и полуоткрытым ртом в мой затылок, от этого кружилась голова.

Ближе. Ещё ближе…

Всего несколько сантиметров разделяют его губы и мои волосы, которые подрагивают от учащённого дыхания. Мне стало физически больно оттого, как скрутило живот, как замкнуло горло. Никогда, никогда раньше я не испытывала ничего подобного.

«Нельзя, — повторяла я себе. — Нельзя. Нельзя.»

Прошёл час, а может, и больше.

Тони встал с кровати, ушёл в ванную. Через пятнадцать минут он вышел, оделся и сделал вид, что будит меня. Я же сделала вид, что разбужена. Мне тоже нужен был душ. А ещё нужен был виски и какой-нибудь твёрдый предмет, чтобы ударить им себя, и, возможно, хоть так облегчить ночной кошмар, который чуть не свёл меня с ума.

После завтрака мы сели в машину. Тони включил телефон, и вскоре ему позвонила Катя. Я поняла это, потому что Тони не стал выводить звонок на громкую связь, как делал прежде. И пока он разговаривал, подбирая самые нейтральные реплики, я думала о том, как мне выжить в эту зиму, чтобы к весне дописать роман, ни разу не взглянув на чёрную визитку, которая осталась в моём кошельке. Конечно, задача была непосильной, но я упрямо верила, что справлюсь.

Тони высадил меня там же, у дома, откуда забирал вчера с утра. Мы попрощались, я вышла.

Пошла, прямо, уверенно, спокойно по чистому снегу. Он хрустел и переливался под искусственным вечерним светом.

— Лиз! — Тони выскочил из машины и подбежал ко мне.

Мы снова стоим и смотрим друг другу в глаза. Из отрытого рта Тони клубами вырывается пар. Его бледные щёки краснеют от мороза, мои — от подкативших слёз, которые я сдерживаю отчаянно.

— На нашем месте любые другие люди поступили были бы иначе сегодня ночью, — рассуждает он.

Я понимаю, о чём он говорит и соглашаюсь кивком:

— Да. Другие. Кто угодно, только не мы.

— Давай хотя бы обнимемся. На прощание, — говорит Тони.

«Не говори такого», — отвечаю я ему в мыслях, а сама молчу.

— Я всё понимаю, — произносит Тони теми же губами, что умеют беспечно улыбаться, а во сне жарко целуют воздух, который мы оба имеем право вдыхать, но не имеем права прекратить дышать в общем поцелуе. — Лиз, я хочу сказать, что в любой момент ты можешь мне позвонить. Но если не позвонишь, я пойму.

— Я не стану звонить, — говорю я или, может, просто шепчу.

— Хорошо, — кивает Тони.

— И ты тоже… не звони.

— Хорошо, — снова кивает.

Мы обнялись.

Снег падал на тёмный бистр волос Тони, дерзко контрастируя с ним, споря, перебивая. На моих же волосах он приживался будто родной, незаметный и хрупкий.

Я обнимала его крепко, обнимала навзрыд, обнимала, не желая расцеплять рук. Тони прижимал меня к себе. И сердца наши бились друг другу навстречу, готовые порвать рёбра, плоть и ткань одежды, чтобы слиться воедино.

Тони отпустил первым.

Я тоже убрала руки.

— Удачи тебе, Лиз Янсон.

— Удачи, Антон Сергеевич.

Подарив мне прощальную улыбку, Тони ушёл к машине. Вскоре, он проехал мимо, коротко посигналил и скрылся за поворотом.

Глава 4

По команде воспитательницы детки встали в кружок по периметру стен, уставленных игрушками, рядом с крохотными стульчиками и чуть в отдалении от наряженной ёлки, которую героически прикрывала широкой спиной другая воспитательница, хлопая в ладоши и отбивая ритм: «Раз! Два! Три! Четыре! Пять!». На счёт «пять» дети дружно приседали, а на счёт «раз» снова вставали, брались за руки и продолжали вести свой кривенький хоровод.