Игорь Ткаченко – Девятая планета (страница 1)
Игорь Ткаченко
Девятая планета
Изображение предоставлено Кинокомпанией «СТВ».
Дизайн обложки – Анастасия Чаругина.
Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.
© Ткаченко И. А., 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Пролог
Проходческий щит «Наташа» дошел до финальной перемычки в 14:47 по московскому времени.
Этого момента все ждали. Ждали давно – с половины второго. Успели устать ждать. Духовой оркестр уже дважды прогонял туш вхолостую, чтобы не терять форму. Пионеры переминались с ноги на ногу, шушукались, кто-то успел потерять галстук, кто-то испачкал белую рубашку конфетой. Ветераны сидели на принесенных из автобуса табуретках, вполголоса переговаривались, тихонько передавали друг другу чекушку с перцовкой. Начальники стояли группой чуть в стороне, степенно беседовали о чем-то своем, им тоже хотелось чекушку.
Корреспондент Ермаков, похожий на Павку Корчагина из кино, репетировал перед камерой, стоя под транспарантом «КОМОВСКИЙ ТОННЕЛЬ – ПОДАРОК МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ XXV СЪЕЗДУ КПСС».
– Свой трудовой подвиг метростроители посвятили… – патриотично повысил голос Ермаков, осекся и закончил нормальным тоном: – Я не бликую?
– Бликуешь, – сказал оператор Витя из-за камеры. – Любой забликует. Ты уже пятый раз это говоришь.
– Шестой, – сказал Ермаков. – Отстань.
В 14:52 из тоннеля донесся хлопок.
Негромкий. Такой, что не сразу было понятно, что-то произошло или показалось. Не показалось. Из тоннеля повалила пыль – плотно, быстро, белым накатом – и накрыла всех.
Некоторое время в пыли слышались пионерские визги и ветеранские матюки.
Когда пыль начала оседать, оператор Витя обнаружил, что по-прежнему смотрит в видоискатель. Это было правильное профессиональное решение, хотя он его не принимал.
– Все живы? – спросил кто-то.
– Пазуха, что ли, взорвалась? – пробурчал один из ветеранов метростроя, серый от пыли и недовольный. В руке он сжимал чекушку.
– Какая пазуха, – отозвался другой. – Ты вообще видишь, что там?
Ветеран привстал и посмотрел.
– Это что? – спросил он.
Никто не ответил.
Из тоннеля бил свет – дневной, настоящий, совершенно неуместный на глубине пятидесяти метров под городом. В вертикальном срезе, где только что была порода, теперь было небо. Горы. Зелень. Густая, темная, незнакомая. Ветер оттуда шел теплый и пах чем-то, чему никто не мог подобрать названия.
Ермаков, поразмыслив, шагнул к барьеру. Нащупал границу – почти ничего, будто теплая пленка, – и сунул сквозь нее руку.
– Ты что делаешь, – без вопросительной интонации сказал ветеран с чекушкой. Просто констатировал.
– Не знаю, – честно сказал Ермаков.
Рука прошла сквозь барьер свободно. По ту сторону был ветер. Ермаков пошевелил пальцами.
Летучки вылетели из зарослей молчаливой стайкой – небольшие, крылатые, штук двадцать или тридцать. Летели плотно и быстро, прямо на торчащую из барьера руку.
– Убери руку, – сказал ветеран.
Ермаков убрал.
Летучки врезались в барьер. Белые вспышки – короткие, яркие, одна за другой. Вот они были, и вот их нет, рассыпались в пепел. Ветер с той стороны подхватил его и унес.
Стало тихо.
Витя оторвался от видоискателя и посмотрел на барьер просто так, своими глазами. Потом посмотрел на Ермакова и хрипло, но с душой выругался.
– Ты снимал? – спросил Ермаков.
– Снимал, – сказал Витя.
– Хорошо, – сказал Ермаков.
Он не знал, почему это хорошо. Просто казалось важным, что событие зафиксировано. Пленка не врет.
Ветеран с чекушкой подошел ближе и посмотрел на барьер с выражением человека, которому предстоит рассказывать все это мужикам во дворе так, чтобы они поверили.
– Ну, – сказал ветеран и сплюнул, – вот тебе и XXV съезд.
Отхлебнул и протянул чекушку Ермакову.
Ермаков не отказался.
Глава 1
Дождь кончился полчаса назад, и город стоял умытый, блестящий и какой-то ненастоящий, будто его только что вынули из коробки и еще не успели обмять. Асфальт дымился. В лужах лежало небо – целиком, со всеми облаками, и в лужах оно было красивее, чем над головой.
А в настоящем небе над реновационными девятиэтажками творилось невозможное.
Огромная птичья стая ходила кругами – не стая даже, а одно длинное живое тело. Оно свивалось в жгут, растягивалось в полотнище, опадало вниз темной воронкой и снова взмывало, и все это без единого сбоя, без единой отставшей птицы, будто там, наверху, кто-то очень умело управлял массой живых тварей, превращая их в единый послушный организм.
Мурмурация.
Вот как это называется.
Хруст, задрав голову, стоял на площадке перед автосервисом. В зубах у него давно погасла сигарета, но он этого не замечал.
Мурмурация.
Слово всплыло само, готовое, с ударением на нужном слоге. Это было странно, потому что Хруст решительно не помнил, где мог его подцепить. Не в школе. В школе он вообще мало что подцепил, кроме умения тихо сидеть у окна. Не по телевизору. Он и телевизор-то смотрел, как смотрят на работающий вентилятор, – чтобы в комнате было не так тихо.
Мурмурация.
Смешное слово. Будто котик мурчит на руках у подруги.
Подруги, впрочем, не было. Была когда-то. Ушла молча, незаметно, как уходит вода из плохо закрытой ванны: ночью полная – утром пустая, и никакого шума.
Мурмурация свилась в узел и разошлась широким веером. На секунду Хруст поймал себя на том, что улыбается. Красиво. Успокаивает, как огонь или река.
И тут же, поверх этой мысли, без всякого перехода, легла другая:
Он поймал ее на лету, как ловят стакан, съезжающий со стола.
Взять огнемет и выжечь все это к чертовой матери, пока оно не собралось во что-нибудь страшное.
Хруст постоял, ощущая, как медленно и тяжело стучит сердце.
Мысль была не его.
То есть его, разумеется, чужих мыслей в голове не бывает, но она пришла не той дорогой, какой обычно приходят мысли. Не выросла из предыдущей, а просто оказалась на месте, как будто лежала там всегда, а он только сейчас на нее наступил.
Что хуже всего, у мысли было продолжение.
Хруст ясно, отчетливо, с досадой человека, исправляющего чужую ошибку, подумал:
Он затянулся погасшей сигаретой, вынул ее изо рта и посмотрел так, будто она могла что-то объяснить.
Кто – «они»?