Игорь Ткаченко – Девятая планета (страница 3)
Палыч проводил машину взглядом.
– Веселый мужик. Знаешь его?
– Первый раз вижу! – ответил Хруст резче, чем хотел. – Бабки на столе, под лампой.
Проверять, сколько там на самом деле, не хотелось. На чай так на чай.
Настроение испортилось окончательно, и вовсе не из-за денег.
Он не называл своего имени. Точно не называл. В счете фамилии исполнителя нет, на робе нет бирки, хозяин не подходил, пока клиент не сел в машину.
Значит, «Димон» взялось ниоткуда.
Взялось так же, как «мурмурация».
Как огнемет.
Как собака Сайра, которой он не помнит.
Коз-зел…
Хруст схватил швабру и принялся остервенело сгонять с пола натекшую с родстера грязную воду – размашисто, зло, будто мог заодно согнать и все остальное. Вода не хотела уходить в трап, шла обратно тонкими языками, и в ее черном зеркале отражалось что-то серое: облака в проеме ворот, а в облаках стая, все еще выписывающая свои узоры над районом, как скринсейвер на экране компьютера.
Хозяин тем временем выдернул из-под переноски деньги, пересчитал, удивленно хмыкнул и повернулся к Хрусту, собираясь что-то сказать.
Лампа поехала по столешнице. Тяжелый жесткий шнур перевесил, стянул ее к краю – медленно, солидно, без всякой спешки, как все неотвратимое…
Лампа сорвалась вниз и разлетелась вдребезги прямо в луже.
Она была еще подключена к сети.
Через воду пробило знатно.
Мир сложился в белую вспышку.
Хруста подбросило, выгнуло, шваброй он снес со стола подставку для ручек, дырокол, степлер, что-то еще канцелярское, и оно посыпалось с грохотом, который он уже не услышал, потому что звук кончился раньше, чем свет.
Пахло горелым и озоном. Сквозь этот запах – коротко, отчетливо, невозможно – пробился другой: теплый ветер, густой, зеленый, чужой. Ветер, которому в этом боксе, в этом городе и на этой планете взяться было решительно неоткуда.
И упал в фонтане искр и клубах пара.
Глава 2
Реанимобиль шел по шоссе на семидесяти. Город расступался перед ним неохотно, с ленцой, как расступается очередь перед тем, кто громко объявил, что ему срочно.
Справа, на эстакаде, его нагонял поезд метро – выскочил из-за домов, некоторое время шел рядом, ноздря в ноздрю, а потом обогнал и нырнул в тоннель. В этот тоннель за ним утянуло весь шум – разом, будто выключили.
Внутри салона было тесно, светло и очень деловито. Пахло спиртом и почему-то мокрой псиной – от куртки, которую сняли с пострадавшего и швырнули в угол.
– Стоп компрессия! В сторону!
Медсестра отступила, подняв руки, как в кино поднимают руки при задержании. Врач потер друг о друга электроды, размазывая по ним прозрачную суспензию. Дефибриллятор набрал заряд и сообщил об этом мерзким тонким писком – из тех звуков, которые не имеют права быть такими громкими.
– Раз, два, три!
Разряд.
Тело на каталке подбросило. Не выгнуло, не свело судорогой – именно подбросило, коротко и глупо, будто под простыней были спрятаны специальные пружины.
По экрану монитора прошла мелкая рябь, и снова легла ровная линия.
– Работаем, – сказал врач.
Медсестра положила ладони Хрусту на грудь и начала считать.
Во мраке появилась мутная точка света, разошлась, налилась и превратилась в слепящий прожектор. Поезд с грохотом подкатил к перрону.
Грохот был не московский, здесь он никуда не уходил, не растворялся, а бился в низкий свод и возвращался обратно, удвоенный.
Станция была недоделанная. Не заброшенная, а именно недоделанная, доведенная до той стадии, когда остается только отделка: положить гранит, повесить плафоны – и всё, режь ленточку.
Но отделку прекратили. Бетон стоял голый, в опалубочных швах, с рыжими потеками по колоннам, и вместо люстр под потолком висели на скрутках лампы в решетчатых «намордниках».
Поезд был под стать станции: четыре по-разному окрашенных, старомодных, будто собранных по одному с разных веток и разных десятилетий вагона. Второй был вагоном-платформой. Пустой. По бортам шли петли под крепежные ремни, доски настила были в темных пятнах, и Хруст мимоходом подумал: там ведь что-то возят. Не сюда. Отсюда.
Из первого вагона на перрон выкатилась шумная толпа контрактников в полевой форме, с рюкзаками и баулами, и станция мгновенно наполнилась тем особенным гулом, который производят полторы сотни мужчин, еще не знающих, куда приехали, но уже решивших, что они тут хозяева.
– Что за станция такая? – завопил какой-то остряк, перекрывая общий гвалт. – Дибуны или Ямская?
– А с платформы говорят: а тебе не пофиг, брат? – немедленно откликнулся Хруст.
– А чо так жарко? – возмутился хмурый парень.
– Пар костей не ломит, а вошки это любят!
Толпа жизнерадостно загоготала, и в этот момент Хрусту ударили в грудь.
Именно так: ударили – сильно, коротко, прямо в грудину, изнутри и снаружи сразу. Он качнулся, схватился за лямку рюкзака и устоял. Вокруг никого не было ближе метра. Все смеялись.
– Ты чего? – спросил хмурый.
– Ничего, – сказал Хруст. – Отсидел.
Что можно отсидеть в грудной клетке, он объяснять не стал, а хмурый не спросил.
Из последнего вагона выбирались пассажиры – разного возраста и пола, но все как один болезненного вида. Их было немного, и ехали они, судя по всему, с удобствами. Они и двигались иначе: медленно, экономно, с той особой бережностью к себе, которая появляется у человека, когда тело перестает быть союзником.
Сопровождающий выкатил из вагона инвалидную коляску. В ней сидел, уронив голову на грудь, совершенно седой старик, закутанный в плед. Волосы и широкая борода – все было у него белоснежное, как у Деда Мороза или у Халка Хогана. Коляска попала колесом в щель между вагоном и платформой; сопровождающий несколько раз злобно рванул ее на себя, отчего старик безвольно закачался взад-вперед, но колесо заклинило намертво.
Хруст приотстал, поставил баул и взялся за раму.
– На счет три. Раз, два…
Колесо выскочило. Плед сполз, и Хруст, поправляя его, коснулся стариковской руки.
Рука была тяжелая и горячая. Запястье под сухой, как пергамент, кожей оказалось толщиной с черенок лопаты.
Сопровождающий развернул коляску, не расщедрившись на «спасибо».
– Да не за что, – пробормотал Хруст, подхватил баул и побежал догонять своих. Всю дорогу до ворот у него в пальцах оставалось ощущение чужого горячего запястья.
Из огромных ворот, перекрывающих вход на станцию, толпа вытекала наружу, в ночь. Фонари освещали большой асфальтовый квадрат. Дальше свет кончался, и в темноте угадывались массивные металлические стены с витками спирали Бруно поверху.
Постоянного освещения на стенах не было. Вместо этого по периметру то тут, то там на несколько секунд вспыхивали и гасли световые пятна: работали датчики движения. Стена жила сама по себе, вспыхивая и затухая в разных местах, как будто кто-то ходил снаружи и время от времени пытался заглянуть внутрь.
Никто из встречающих на это не обращал внимания. Значит, так и надо, решил Хруст.
Пассажиров из последнего вагона отлавливали три девушки в форменных куртках и коротких юбках, сноровисто сверяли фамилии по планшетке и направляли к автобусу, стоявшему на краю площадки с работающим двигателем. Автобус был неожиданно хороший – новый, чистый, с платформой для маломобильных, которая поднималась в салон, как домкрат. На платформу закатили коляску с белым стариком, и она мягко, без единого рывка унесла его вверх вместе с сопровождающим.
Двери сошлись. Автобус ушел в темноту, и по тому, как уверенно он взял с места, было ясно, что ехать ему недалеко и дорогу он знает.
Контрактники остались на асфальтовом пятачке – ждать «покупателя», как по традиции называют старшего от принимающей стороны, потому что он приходил и забирал живой товар.
Девушки, покончив с приемкой, пошли через площадку мимо сидящих на баулах солдат.