Игорь Таланов – Эмпаты за завтраком (страница 2)

Ева выпрямилась и посмотрела на окна жилого дома. Грязные стёкла, облупившаяся краска, трещины в бетоне. Где-то там, на двенадцатом этаже, в крошечной квартире с видом на мусорные баки, жила Лиза Морган. Жила — если это можно было назвать жизнью — и умирала каждый день от предательства, которое разъело её изнутри. А потом кто-то вынул из неё боль.

— Я хочу погрузиться, — сказала Ева.

Райли наконец повернулся к ней. Под глазами капитана залегли такие же тёмные круги, как у неё самой.

— Стоун, прошло меньше двенадцати часов с последнего сеанса. Протокол предписывает минимум сутки на восстановление нейронных связей. Ты же знаешь, чем это чревато.

— Знаю. Эмпатическим переносом, обезличиванием, потерей границ личности. Я читала инструкцию, Райли.

— И?

— И мне всё равно. У этих двоих смертей один почерк. Там была минута пустоты, здесь будет то же самое. Я должна увидеть это сейчас, пока память свежая. Пока нейроны ещё не начали разрушаться.

Райли долго смотрел на неё, потом махнул рукой в сторону фургона мобильной лаборатории.

— Будь по-твоему. Но если свалишься с эмпатическим психозом, я напишу в рапорте, что ты действовала вопреки прямому приказу.

— Справедливо.

В мобильной лаборатории пахло озоном, формалином и горелым кофе. Техник Зак уже колдовал над портативной версией «Колыбели» — устройство напоминало модный мотоциклетный шлем, утыканный иглами датчиков. Тело Лизы Морган только что доставили, и оно лежало на узкой каталке, накрытое термоодеялом.

— У нас проблема, — буркнул Зак, не поднимая головы. — Гиппокамп сильно повреждён при падении. Физически. Я могу считать только последние сорок минут жизни, и то с помехами. Более ранние воспоминания — каша.

— Мне нужен момент перед падением, — сказала Ева, усаживаясь в кресло. — И всё, что было за минуту до него.

— Минуту… — Зак почесал затылок. — Ладно. Но учти, эмоциональный фон будет рваный. Может накрыть жёстко.

Ева надела шлем. Иглы датчиков кольнули кожу висков, затылка, лба. Холодок обезболивающего геля растёкся по черепу. Она закрыла глаза и приготовилась к погружению.

Горечь.

Первое, что я чувствую — это горечь. Она во рту, в горле, в груди. Это вкус предательства. Я сижу на продавленном диване в углу комнаты. Обои отклеились, пахнет плесенью и сыростью. Напротив — мутное зеркало в треснувшей раме. Я не смотрю в него. Я знаю, кого там увижу: бледную женщину с потухшими глазами, в мятой одежде. Лизу Морган. Ту, которую уничтожил единственный человек, которому она верила.

Воспоминание. Мне двадцать пять. Я стою в зале суда. Напротив — Клэр. Моя сестра. Единственная родная душа после смерти родителей. Мы выросли вместе, делили одну комнату, одни мечты. Когда я получила наследство от тёти — небольшую квартиру в центре и скромные сбережения, — я без колебаний оформила доверенность на Клэр. Она лучше разбиралась в финансах. Я верила ей, как себе.

Через полгода квартира была продана, сбережения исчезли, а на меня повесили долг, о котором я не знала. Клэр подделала документы. На суде она смотрела мне в глаза и говорила: «Лиза всегда была неуравновешенной. Она сама потратила деньги и теперь пытается обвинить меня». Её адвокат представил сфабрикованную переписку, где я якобы просила её о помощи. Ей поверили. Мне — нет. Меня признали виновной в клевете и обязали выплатить компенсацию.

Я потеряла всё. Дом. Деньги. Репутацию. Друзей, которые поверили Клэр. Но хуже всего — я потеряла веру. В людей. В справедливость. В саму себя. Каждый день я просыпаюсь и первым делом вспоминаю её взгляд в зале суда. Холодный, расчётливый, чужой. Она не просто украла мои деньги. Она украла мою жизнь.

Боль усиливается. Я сгибаюсь пополам, обхватывая колени руками. Хочется выть.

А потом приходит Оно.

Я не вижу лица. Я вообще ничего не вижу. Только чувствую, как что-то меняется внутри. Горечь отступает. Растворяется. Просто перестаёт быть.

Исчезает что-то ещё.

Я пытаюсь вспомнить, что именно, но не могу. В памяти — белое пятно. Лакуна. Там, где раньше жил взгляд Клэр в зале суда и вкус предательства, теперь пусто. Не темно. Именно пусто. Как вырванная страница в книге. Я помню, что у меня была сестра. Но я не помню, что она сделала. Я не помню унижения. Я просто… пустая.

Как будто я несла тяжёлый груз, а теперь положила его на землю. Просто облегчение от того, что больше не нужно нести.

Я встаю. Ноги не дрожат. Я подхожу к балконной двери, распахиваю её. Холодный ветер бьёт в лицо, но мне всё равно. Я выхожу на балкон, опираюсь на перила, смотрю в серое небо.

А потом внутри что-то ломается.

Не боль. Слишком много тишины. Грудь сдавливает, сердце колотится где-то в горле, перед глазами — белая пелена. Я хватаюсь за перила, но пальцы не слушаются. Мир кружится. Небо и земля резко меняются местами.

Ева сорвала шлем, задыхаясь. Её трясло. Крупной дрожью, от которой стучали зубы. Перед глазами плыли цветные круги. Зак что-то кричал, но она не слышала — в ушах стоял звон.

— …пульс сто сорок! Стоун, ты меня слышишь? Дыши! Медленно дыши!

Она сфокусировала взгляд на лице Зака. Парень был бледный, губы сжаты в тонкую линию. Он вколол ей что-то в плечо — антидот, блокирующий эмпатический перенос. Дрожь постепенно утихла.

— Там была лакуна, — прошептала Ева, облизывая пересохшие губы. — У неё украли травму. Предательство сестры. Суд. Публичное унижение. Кто-то вырезал этот кусок и заменил белым шумом. А потом её организм не выдержал гормонального удара. Она потеряла сознание и упала с балкона.

Зак молча смотрел на мониторы.

— Хронометраж снова целостный, — сказал он тихо. — Сорок две минуты записи. Никаких разрывов. Но ты права, эмоциональная карта показывает аномалию. Резкое падение болевых маркеров и скачок гормональной активности. Это невозможно физиологически.

— И тем не менее это произошло, — Ева с трудом поднялась на ноги. Мир покачивался, как палуба корабля. — Две жертвы. Разный пол, разный возраст, разный социальный статус. Одно общее: у обоих изъяли самое болезненное воспоминание, а потом их тела не справились с перегрузкой.

Ева подошла к каталке с телом Лизы Морган. Кто-то лишил Лизу защитного механизма — памяти о предательстве, — и её тело, лишённое привычной боли, отреагировало гормональным взрывом.

Она коснулась холодной руки Лизы. Кончики пальцев слегка покалывало — остаточный эффект эмпатической связи.

— Ты что-то почувствовала? — спросил Зак.

— Нет, — солгала Ева.

На самом деле она почувствовала. Пустоту. Она тёплой волной прошла от пальцев к груди и растворилась.

Проклятье, — подумала она. Это профессиональное. Просто перенос.

Но в глубине души уже зрело сомнение. Потому что когда она шла к выходу из фургона, её собственные шаги казались чуть легче, чем обычно. Словно бы кто-то уже начал «редактировать» и её саму.

Ева вернулась в свою квартиру глубокой ночью. Дождь наконец прекратился, но город всё равно был мокрым, блестящим в свете редких фонарей. Она бросила плащ на стул, не глядя нащупала выключатель.

Лампа не зажглась.

Ева замерла на пороге гостиной. В темноте что-то было не так. Она не могла объяснить, что именно, но чутьё — или остаточная эмпатическая чувствительность — кричало об опасности.

Она медленно достала из кобуры табельный пистолет, сняла с предохранителя. Шаг. Ещё шаг. Лунный свет из окна рисовал на полу бледные квадраты. В углу, у книжного шкафа, стояло зеркало в полный рост — старая вещь, доставшаяся от предыдущих жильцов.

Ева подошла ближе.

В зеркале отражалась она сама: растрёпанные волосы, бледное лицо, пистолет в опущенной руке. Всё как обычно. Но что-то…

Она подняла руку. Отражение подняло руку синхронно. Она наклонила голову вправо. Отражение повторило движение.

И всё же.

Ева почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику. Она смотрела в глаза своему отражению, и отражение смотрело в ответ. Но в его взгляде было что-то, чего не было в её собственном. Не насмешка, не сочувствие. Пустота. Глубокое, неестественное спокойствие.

Она резко обернулась, ожидая увидеть кого-то за спиной. Никого. Только пустая комната и мокрые разводы на стекле.

Ева снова повернулась к зеркалу. Её отражение стояло неподвижно, глядя прямо на неё. И на его лице застыло выражение покоя.

Того самого покоя, что был на лицах Дэниэла Холла и Лизы Морган.

Ева выстрелила.

Зеркало разлетелось тысячей осколков, зазвеневших по паркету. В комнату ворвался холодный воздух из разбитого окна — пуля отрикошетила в окно. Ева стояла, тяжело дыша, сжимая пистолет побелевшими пальцами.

На полу, среди сверкающих осколков, валялся конверт. Белый. Чистый. Без марки. С одним только словом, написанным от руки изящным каллиграфическим почерком:

«ЕВЕ»

Она не стала его поднимать. Вместо этого она медленно опустилась на корточки, не сводя глаз с конверта. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало.

Ева закрыла глаза и начала считать до десяти. Когда она открыла их, конверт исчез. На его месте лежал только осколок зеркала, в котором отражался лунный свет.

И в этом осколке она увидела своё лицо.

По щекам текли слёзы.

Глава 3. Встреча

Утро встретило Еву тишиной. Не той уютной тишиной выходного дня, когда можно натянуть одеяло до подбородка и сделать вид, что мира за окном не существует. А другой — плотной, ватной, звенящей в ушах после бессонной ночи. Она лежала на диване в гостиной, укрытая плащом, и смотрела в потолок. Осколки зеркала всё ещё валялись на полу, поблёскивая в сером утреннем свете.