Игорь Таланов – Эмпаты за завтраком (страница 3)

Конверт исчез. Это не было галлюцинацией — или было? Ева точно помнила, как видела его среди осколков — белый прямоугольник с её именем, выведенным каллиграфическим почерком. Она обшарила весь пол на коленях, перебрала каждый осколок, порезала палец. Ничего. Только пыль и засохшая кровь из царапины.

Ева села, растирая затёкшую шею. В висках пульсировала тупая боль — последствие двух погружений за двенадцать часов. Организм требовал отдыха, но мозг отказывался отключаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо Лизы в мутном зеркале её квартиры — потухшие глаза, опущенные плечи, гримаса вечной горечи. А потом — белое пятно. Лакуна.

Коммуникатор на столе завибрировал, заставив её вздрогнуть. Сообщение от Зака: «Поднял архивы. Ты была права. Приезжай».

Она натянула свежую рубашку, плеснула в лицо холодной водой и вышла из квартиры, стараясь не смотреть на то место, где стояло зеркало.

В лаборатории Отдела Эмпатической Реконструкции пахло кофе и озоном. Зак сидел за своим терминалом, обложившись голографическими экранами с графиками и таблицами. Выглядел он так, будто не спал всю ночь — что, скорее всего, так и было.

— Рассказывай, — бросила Ева, усаживаясь на край его стола.

— Ты была права насчёт клиники «Морфей», — начал Зак, разворачивая один из экранов. — Я прогнал обе жертвы через базы медицинских учреждений. Дэниэл Холл проходил курс лечения от панических атак в «Морфее» полтора года назад. Официально — лечение тревожности. Неофициально, судя по счетам, которые я раскопал, — экспериментальная программа «Восстановление эмоционального фона».

— А Лиза Морган?

— Лиза Морган никогда не была пациенткой «Морфея». Но её сестра, Клэр, — была. Проходила курс «восстановления после семейного конфликта» через месяц после суда. Который, напомню, она выиграла. Зачем победителю восстанавливаться после конфликта?

Ева задумалась. Клэр. Сестра, которая предала Лизу, разрушила её жизнь и отправилась в клинику лечить нервы после своей же победы. Это было странно. Слишком странно, чтобы быть совпадением.

— Клиника «Морфей», — медленно произнесла она. — Что мы о ней знаем?

Зак развернул другой экран.

— Частное учреждение. Основано восемь лет назад доктором Мириам Холл. Специализация — лечение страхов, посттравматических расстройств, подавленных состояний. Используют передовые методы нейростимуляции. За последние два года — три проверки от Департамента здравоохранения, все чисто. Но есть нюанс.

— Какой?

— Полгода назад у них сменился руководитель исследовательского отдела. Некий доктор Элиас Вейс. До этого он работал в военном научно-исследовательском институте над проектами по «оптимизации мыслительных функций военнослужащих». Знаешь, что это значит на самом деле?

— Подавление страха перед боем, — ответила Ева. — Создание идеального солдата, который не боится смерти.

— Именно. А теперь он заведует отделом в гражданской клинике, где лечат тревожность у предпринимателей и домохозяек.

В комнате повисла тишина. Ева смотрела на голограмму с фотографией доктора Вейса — худощавый мужчина лет пятидесяти с цепким взглядом и тонкими губами, сложенными в вежливую полуулыбку. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаете вы.

— Мне нужно попасть в «Морфей», — сказала она.

— Как? Официального ордера у нас нет. Две жертвы с похожими обстоятельствами смерти — это ещё не доказательство связи с клиникой.

— Я не говорила об официальном визите.

Зак откинулся на спинку кресла и уставился на неё с выражением, в котором читалось: «Я знаю, что ты собираешься сделать, и мне это не нравится».

— Эхо-погружение, — произнёс он. — Ты хочешь подключиться не к памяти жертвы, а к эмоциональному следу.

— Это единственный способ увидеть то, что видели они. Не воспоминания, а… отпечаток. След того, кто к ним прикасался.

— Ева, это запрещённый протокол. «Эхо-погружение» не сертифицировано. Ты понятия не имеешь, что может всплыть. Можно подцепить фрагмент личности убийцы. Можно потерять собственное «я». Можно вообще не вернуться.

— У нас нет другого способа. Убийца не оставляет следов в материальном мире. Только в сознании жертв. Если я смогу поймать его отзвук, мы узнаем, кто он.

Зак долго молчал, потом тяжело вздохнул и начал перенастраивать «Колыбель».

— Только попробуй умереть у меня в кресле, Стоун. Мне потом отчёты писать.

Протокол «Эхо» отличался от обычного погружения, как прыжок с парашютом отличается от прогулки по парку. Здесь не было чёткой дорожки воспоминаний. Только шум. Эмоциональный шум — обрывки чувств, страхов, облегчения, которые жертва испытывала в последние часы жизни. И где-то в этом шуме прятался след того, кто стёр её боль.

Ева легла в кресло. Зак закрепил датчики не только на висках, но и на груди, запястьях, даже на ступнях. Полный контакт. Полное погружение.

— Я буду держать тебя на коротком поводке, — сказал он. — При первых признаках расстройства вытащу. Ты не успеешь даже испугаться.

— Не успею, — согласилась она и закрыла глаза.

Мир схлопнулся в точку и взорвался какофонией.

Холод. Жар. Страх. Облегчение. Вкус кофе. Запах плесени. Лицо сестры. Голос. Не тот голос — злой, торжествующий. Цифры на экране. Долг. Всегда долг. Балкон. Ветер. Пустота. Белое пятно. Тепло. ТЕПЛО.

Я не вижу. Я чувствую. Чувствую, как кто-то стоит рядом. Близко. Очень близко. Дышит в затылок. Рука касается виска — не по-настоящему, иначе. Как будто кто-то гладит изнанку сознания. И шепчет. Я не слышу слов, но понимаю смысл: « Ты больше не помнишь. Дыши».

Я пытаюсь повернуться, чтобы увидеть лицо. Не могу. Тело не слушается. Я — только наблюдатель в чужой памяти. Но отзвук — отзвук сильнее. Он тянет меня за собой, как течение.

И я вижу.

Не лицо. Фигуру. Стоит над Лизой, склонившись, как врач над пациентом. Рука поднята. В руке — не скальпель. Что-то другое. Инструмент, которого не существует в вещественном мире. Он касается виска Лизы, и я чувствую, как фрагмент её памяти — тот самый, с залом суда и взглядом Клэр — отделяется, как капля ртути, и исчезает. Втягивается в инструмент.

Фигура выпрямляется. Я вижу её силуэт. И замираю.

Это не доктор Вейс. Не мужчина. Женщина. Худая, высокая, в тёмном плаще. Она оборачивается, и я вижу её лицо.

Моё лицо.

Это я.

Я стою над Лизой Морган с инструментом в руке. Я стираю её боль. И на моём лице — выражение абсолютного, нечеловеческого покоя.

Я смотрю в глаза самой себе и понимаю: это не зеркало. Это память. Чья-то память обо мне.

Ева открыла глаза рывком, как будто вынырнула из ледяной воды. Лёгкие горели. Она попыталась вдохнуть и не смогла — горло перехватило спазмом. Перед глазами плыли алые круги.

— Стоун! Ева! — голос Зака пробивался сквозь вату. — Дыши, чёрт возьми!

Она судорожно втянула воздух. Раз. Другой. Третий. Круги перед глазами побледнели, распались. Она лежала в кресле, вся мокрая от пота, пальцы вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки.

— Ты была там шесть минут, — сказал Зак, и в его голосе слышался неподдельный испуг. — На четвёртой минуте у тебя началось нарушение сердечного ритма. Что ты видела?

Ева не ответила. Она смотрела в потолок и видела там своё лицо. Лицо женщины, которая стирала чужую боль и была абсолютно спокойна.

— Я видела убийцу, — наконец произнесла она. — Это была я.

Зак замер.

— В смысле — ты?

— В прямом. Я стояла над Лизой Морган. Я стёрла её воспоминание. Кто-то оставил этот образ в её сознании. Или… или в моём.

Зак медленно опустился в своё кресло. На его лице отразилась целая гамма чувств: от недоверия до страха.

— Эхо-погружение нестабильно. Ты могла перенести собственное подсознание на образ убийцы. Это известный побочный эффект. Психологи называют это «перенос вины».

— Или кто-то хочет, чтобы я так думала, — тихо сказала Ева. — Кто-то подбросил мне это воспоминание. Как конверт с моим именем.

— Какой конверт?

Ева не ответила. Она поднялась с кресла, чувствуя, как дрожат ноги. Подошла к окну лаборатории. За стеклом шумел Нижний Город — равнодушный, серый, вечный.

— Мне нужно в «Морфей», — сказала она. — Неофициально. Сегодня ночью.

— Ева, это безумие. После того, что ты видела, тебе нужно к врачу, а не в логово вероятного убийцы.

— Я и есть следователь, Зак. И кто-то пытается заставить меня поверить, что я — убийца. Либо я теряю рассудок, либо меня подставляют. В обоих случаях ответ в «Морфее».

Зак хотел что-то возразить, но промолчал. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Взгляд человека, который уже принял решение и не свернёт с пути, даже если этот путь ведёт в пропасть.

— Я достану тебе пропуск, — сказал он наконец. — У меня есть знакомый в охране клиники. Но если тебя поймают, я ничего не знал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».