Игорь Свинаренко – УРАНЕSSАТЬ. Слоеный пирог российского общества (страница 9)
– Я придумала собрать стихи тюремных поэтов. Набралось их немало, но много бездарных! Даже ниже среднего уровня. Я первое время так огорчалась по этому поводу…
– Но ведь есть, наверно, и хорошие поэты в зонах?
– Конечно. Есть такой Абдурахманов Саша, он сидит в Иркутске. Безроднов Игорь – из Башкортостана, стихи его отличаются от других. Из Башкортостана вообще много пишут, они там почти все молодцы. Валерий Абрамкин, известный правозащитник, говорит, что тюремные стихи часто пишутся – в силу определенной специфики – шансонным слогом…
Всего на зонах набралось поэтов человек 60. У меня картотека со стихами, я выбираю, поправляю иногда – ну, бессмыслицу вычеркнешь, что—то свое внесешь, и если есть заряд, отправляю в Москву Людочке Альперн. Вышел уже один выпуск! Мне быстрей хочется второй. Очень много задумок. Мне часто верующие пишут: «Сделайте журнал, чтоб восхвалять Бога в стихах!» Можно б и так, но пока нет средств.
ПОЭЗИЯ – ТОЖЕ НАРКОТИК
– У вас, Люба, есть опыт приема наркотиков. И вот я вас хочу спросить как знающего человека: правда ли, что творчество – это как наркотик?
– С этим полностью согласна. Это как наркотик, действительно. Примешь наркотик – сразу полегчает. И тут похоже: выплеснешь что—то в стихотворение, и сразу такое облегчение, эйфория…
– А настоящие наркотики? Что вы о них теперь думаете?
– Это суррогаты… К ним прибегаешь, когда нет выхода в жизни. Наркотики заменяют смену настроений, заменяют любовь, семью. Это такое болото. Думаю, наркотики даны природой для какого—то лечения, расслабления. Люди же, не зная чувства меры, превращают это в увлечение, в привычки губительные…
– Расскажите, как говорится, о ваших творческих планах!
– С этим помилованием у меня сейчас мысли вразбег. Но я знаю, что буду поступать в Литературный институт!
– Зачем?
– Мне это надо, действительно надо! Поднатаскаться, круг общения расширить, там ведь будут литературные люди. Только сначала школу закончу экстерном. Там нужны публикации… Я начала писать рассказы о зоне, о женщинах – про ужасное.
– А самое ужасное – что?
– Загубленность, что ли, душ, потерянность. Мало таких, которых можно назвать женщинами! Многие давно махнули на себя рукой, перестали себя уважать. Курят самокрутки, ходят непричесанные, в немыслимых одеждах… Я хотела тут устроить выставку рисунка. Но женщины какие—то апатичные, спрашивают: «А что нам за это будет?» Ничего им не надо… Безвольные, загубленные существа! Я женщин тут такими увидела, я привыкла, что они именно такие и никакие больше. А есть такие, которые с виду – мужики, я их поначалу ужасно стеснялась! Заходишь в душ, в баню, а там они…
– А стихи у вас есть про тюрьму?
– Нет, не хочу, не люблю. Я пишу про свои ощущения в тюрьме, про безысходность, но не указываю, что это – тут. Может же и на свободе быть тоска…
– Дневник ведете?
– Да, но там… Очень откровенно. Если его публиковать, то только в сокращении.
ВРОДЕ ДАВНО ВСЕ СКАЗАНО ПРО ЛАГЕРЯ
– Вам тут есть с кем поговорить?
– Из осужденных? Есть один—два человека, с которыми я общаюсь, но не больше. Рассказываю им какие—то свои секреты, надеюсь, они не выдадут. А остальные… Я в себе стараюсь больше копаться… Поэтому – стихи, поэтому – дневник; это выручает. А что ж время даром терять? Перебирать эту жизнь, вникать в ее мелкие интрижки? Тут свой мир… Одна другой насолила – идет обсуждение, как отомстить. Или зависть. Какая—нибудь вещь или просто факт, что кому—то помогают с воли, – все может стать предметом зависти со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мы же какие? Всем завидуем! Бабы есть бабы… И болтушки страшные. Поэтому подальше, подальше от этого, чтоб не засосал этот быт, эта жизнь. Если я смотрю нормально на этих людей и не удивляюсь, это уже значит, что меня засасывает…
– Расскажите про самый красивый, самый благородный поступок в колонии, свидетелем которого вы были.
– Самый благородный? Я просто теряюсь… Ну, бывает, что человеку освобождаться не в чем, и кто—то ему отдает свою одежду: на, возьми ради Бога и иди… Не часто, но иногда такое бывает бескорыстно.
– А самые неблагородные поступки какие были?
– Я такие назову. Приезжал к нам батюшка из местной церквушки. Так у него здесь украли крест. Нашли потом, но все равно… А второй – такой. Приезжали к нам дети из интерната, с концертом, привезли гостинцев для женщин. Так наши за конфеты чуть не дрались, вырывали друг
А однажды поймали крысу (крыса – зек, который ворует у своих), она полотенце из сушилки своровала. Надавали ей скопом, как свора. И к телефону – дежурному докладывать, чтоб воровку закрыли (отправили на строгое содержание) … Я говорю: что вы делаете, вы же ненавидите ментов, которые вас посадили, а теперь сами человека сажаете! Зачем сажать? Можно ее заставить дежурить весь месяц или остричь наголо, так иногда делают. Нет – позвонили, сдали, посадили…
– У вас тут, похоже, изменился взгляд на человека…
– Да, да. Я не знала, что человек способен на подлость и предательство из—за своей мелочности. Не думала, что люди бывают настолько ничтожными, вот и все, Да, все мы в той или иной степени корыстолюбивы – но до такой степени! Тут на каждом шагу – предательство…
– Операм закладывают?
– Да тут к ним очередь! У них очень много работы! Я вижу, я же живу в этом! Вот у оперативников висят плакатики: «Запомни сам, скажи другому: дорога к куму – дорога к дому». «Чем с ворами чифир пить – жижицу вонючую, лучше в оперчасть вступить – партию могучую». «Отсутствие взысканий – не ваша заслуга, а наша недоработка». Меня такие вещи смешат. Я сама попадала под этих оперов, на меня доносили – из зависти. Оперативники—мужчины в отношения лезут, в таких грязных вещах копаются – ну, нельзя так! В зоне же однополая любовь, это очень широко распространено, половина женщин – такие. Ссоры начинаются: «А пусть она вернет мне мою рубашку!» От ревности они себе вскрывают вены…
– И что, такая любовь помогает?
– Природа своего требует… Но плохо, что это на зонах запрещено! Если б свободно, они бы не прятались по туалетам, не боялись бы ночами дежурных, не занавешивались бы шторками.
– Тут у вас много убийц. Они действительно страшны? Будут дальше убивать?
– Думаю, будут. Психика—то у них нарушена. Есть такие опустившиеся люди, по которым видно: еще сядут точно, и опять за убийство. Вот одной сосед сказал, что перестал ее уважать, так она схватила нож и убила. Говорит, что она санитар общества. А есть бытовики, они и не страшны на самом деле. Вот у нас сидит бабка, ей за 60. Семь лет получила: убила человека топором. Она была уважаемый человек, все у нее в порядке – работа, семья хорошая… Один парень на воле ее изнасиловал. Она рассказывает: «Вот он меня насилует, а я думаю: что ж ты делаешь, подлюка, щас же я тебе, заразе, всю башку размозжу!» А судья говорит: «А, так ты умышленно, преднамеренно его убила?» Ну, вот как, ну? Сидит бедная бабка, несчастная, подала на помилование, ждет ответа…
Страшно привыкнуть к этому, всосаться навсегда… Предчувствуя свою свободу скорую, я спрашиваю людей, почему они сюда возвращаются. Это страшно: ушел, а после раз – и вернулся. Они не могут себя на воле найти, вот и возвращаются. Лето кантуются там, а к осени садятся, зимовать же надо где—то.
БЕЗ КНИГ, КОНФЕТ И ПРОКЛАДОК
– Что вам тут трудней всего переносить? Чего тут не хватает больше всего?
– Литературы не хватает. Книжки тут старые, советского, периода – про войну, например… Любовные романчики появились: видимо, родители привозят… Тут всё такое пустое! Или прочитанное ранее. Есть, конечно, Блок, Есенин. Хорошо, Люда Альперн привозит книги. Бродского недавно перечитывала, Мандельштама и Кибирова. Прочитаю, потом заново… Тут много читают. А как же еще время убивать? Наркотиками? Нету их тут.
Бедность тут, нищета, из—за этого люди опускаются. У нас же строгий режим, тут такие женщины собрались, на которых давно все махнули рукой. Они уж все растеряли… Зубной пасты нет у большинства. Некоторые ходят в баню с одной мочалкой, без мыла, – где ж его взять? Туалетной бумаги не хватает, вместо нее тряпочки какие—то. Прокладок нет. Что делать? Ну, купишь за 10 сигарет простыню, желающие продать найдутся. Тут все покупается и продается. Нанять кого—то отдежурить за тебя по отряду или на хозработах заменить – 10 сигарет; постирать белье – пачка «Примы»…
А еда тут неплохая, не баланда – повара вкусно готовят. Перловку дают, к ней подливки 40 граммов, вермишелевый суп, щи. А кто больной, на диете – даже котлету дают, а бывает, масло или молоко. Единственно, чего из еды не хватает, так это сладкого. Ну, не будут же тебе в столовой конфеты давать…
Еще угнетает адская работа – швейное производство. Мне надо за смену прошить 175 курток. Смена – 8 часов, но бывают переработки: 10 часов, 12. С промзоны приходишь никакая. Заработаешь 130 рублей – 100 вычитают, 30 оставляют на ларек, но у меня они уходят на телефонные переговоры.
– У вас здесь нет такого чувства, что государство враждебно человеку?
– Государство – это люди… А люди наши не знают, чего хотят. Живут, как живется – и ладно, находят какие—то работенки, но нету у них интереса! Кругом равнодушие. В этом смысле государству действительно до балды – что тут, как тут… Разве только общественные организации зеками интересуются…