Игорь Свинаренко – УРАНЕSSАТЬ. Слоеный пирог российского общества (страница 6)
– В доме есть было нечего, – объясняет Семен.
– А что родители, безработные? Или ты сирота?
– Не сирота. Я с родителями жил. Отец на экскаваторе работал, только ему зарплату задерживали. А детей нас в семье шестеро. У нас огород был, мы там лук, картошку сажали. Но все съели, кончилась еда. Я и украл… Два года дали с половиной. Думал, по амнистии выпустят, а мне сказали, что не положено.
А родители мои, как я сел, переехали в Хабаровск. Пишут, что на квартире живут, снимают, копят на дом, чтоб купить. Едва ли я их оттуда дождусь на свидание, откуда ж деньги на такой билет… И еще неудобно, что у меня грибок, ноги когда потеют.
Володя – совсем взрослый: ему 20. Ему б уже два года как париться на взрослой зоне, но вот оставили тут: в виде исключения, так бывает, это такая награда за примерное поведение. Причем оно таким стало только на зоне, на воле до такого не доходило: там он с дружками два раза ходил на грабеж и один раз на разбой, итого 6,5 лет.
– То все были глупости, – говорит Володя теперь. – А как выйду, собираюсь вести себя нормально.
Легко сказать? Или, напротив, нелегко такое сказать? Кто знает! Во всяком случае, на плотника он выучился, специальность есть. На зоне работает фактически по специальности: ящики сколачивает, за 10 рублей в день, если вам интересно знать. Кроме специальности, у Володи на послезоновское время припасен экзотический план: послужить в армии.
– Зона на армию похожа, – уверенно говорит он неудивительные слова. И после добавляет удивительные: – Думаю, у нас повольней, чем в армии…
– А если всерьез сравнить с армией? – спрашиваю я знающего человека: он, с одной стороны, человек военный, офицер, а с другой – в зоне служит. Это зам. начальника колонии Юрий Бобкин.
– Мы наши условия максимально приближаем к армейским – в хорошем понимании этого слова, – отвечает капитан. – Строевая подготовка, различные смотры—конкурсы и т. д., все должно быть как в армии. Но есть и отличия! Все—таки это осужденные, люди с разными отклонениями – от психических до социальных. Все они к нам прибыли из среды неблагополучной, часто – криминальной. В армии в этом плане полегче, там здоровей коллектив – даже студентов ведь призывают! А у нас с каждым годом все больше таких, что закончили один класс или два, а все ж старше 14 лет!
– Публика серьезная сидит у вас? Убийц сколько?
– Человек 60 – это из 434.
– И что, все хладнокровные киллеры?
– Нет, убийства в основном бытовые, на почве употребления спиртных напитков, – капитан не может сказать просто – «по пьянке», он вот какой тяжеловесный термин применяет; видно, они на службе привыкают ко всему казенному, включая казенные фразы. – А некоторые убили просто из—за неприязненных отношений. Бывает, конечно, сведение счетов, но это не характерно, такое редко…
– Вот они у вас тут сидят, и что? Как сами думаете, они после отсидки что, лучше становятся?
– Ну, вот смотрите: в 98—м году было 25 процентов рецидива, то есть каждый четвертый скоро снова садился. А в 99—м – всего 9 процентов рецидивов.
– Это что ж, значит, получается, что вы улучшили работу?
– Ну, да.
– А что, что вы сделали? Конкретно?
– Ну, вот мы наладили контакты с органами занятости и соцзащиты на местах. Пишем им, просим, чтоб помогли наших там устроить, работу им найти.
Неужели ж бывает еще такое? Чтоб кто—то людям просто так помогал? Не для получения прибыли, не в ходе предвыборной кампании?..
– Что ж, по—вашему, жизнь становится лучше? – спрашиваю я все ж таки с недоверием.
– А что? И лучше. Поборов не было в этом году. А то ведь, бывало, воспитанники вещи отнимали у товарищей. Мордобоя уж практически нет, за год ни одного случая не было. Хотя это детский коллектив! В детском, хоть на воле, хоть тут, все—таки есть право сильного… Но ребята тут учатся мыслить правомерными категориями (видно, он хотел сказать «правовыми» – прим. авт.), начинают понимают, что за все сделанное надо нести ответственность…
Вообще обстановка в последние годы лучше стала. Гостей тут теперь предостаточно. Представители православной церкви постоянно тут бывают. Контакт с обществом «Спартак» налажен, оттуда тоже приезжают. Вывозим ребят на мероприятия в Орел: в театр, к примеру.
– И что, не разбегаются?
– Нет. Все—таки мы туда не всех подряд берем, а кто на льготных и улучшенных условиях содержания.
– То есть вы думаете, что публика тут не потерянная?
– Не совсем потерянная. Но это ж не только от нас зависит, но и от того, что в стране творится. Если регион криминальный, как, например, Тверская область, так оттуда к нам больше всего привозят. И почти весь рецидив – оттуда. Там, в области, есть районы, где наркомафия вообще всем заведует. Очень много наркоманов и ВИЧ—инфицированных оттуда приходит. Ярославская область – тоже регион суровый. Там СИЗО черное, оттуда ребята приходят с негативными установками.
– А у вас, стало быть, красная зона?
– По воровским понятиям – да, красная. А если серьезно, то у нас уставная зона с сильным активом.
– Вот вы сказали про зависимость зоны от общей ситуации. Вас, конечно, часто спрашивают: что в стране творится? Интересно, что вы отвечаете? Я – ладно, могу честно ответить, что сам не знаю. А вам ведь положено отвечать четко, уверенным голосом, так? Так что ж вы им говорите?
– Вы что, у меня, получается, спрашиваете?
– Ну, да. Интересно же узнать, как вы тут воспитываете подрастающее поколение.
– На самом деле у них больше вопросов по отбыванию наказания, по амнистии. А жизнь они видят… ну, более приземлённо, и в детали, может, не вникают. Вот они смотрели передачи Доренко, когда у нас там элиты воевали, и ничего не могли понять: почему, кто на кого, и зачем же в таком тоне. Мы разъясняли на уровне трех пальцев, чтоб не забивать им голову и чтоб им было понятно, что вот в верхах там кто—то с кем—то разбирается, – и по—плохому, и по—хорошему. Это, конечно, на ребят плохо действует, когда в Москве вон что творится…
– А самое тяжелое что тут для вас, какая проблема выглядит самой неразрешимой?
– Сироты. Это самый большой вопрос, эта категория – самая безнадежная, самая неуправляемая и самая беззащитная. Хорошо, если остались какие—то связи: дедушка, бабушка. Тогда выходим на них, докладываем райотделу по месту их жительства, просим помочь. Но часто они попадают совсем в другую ситуацию. Денег—то мы им даем только на проезд и на питание в пути. Это все, что может администрация… Куда они попадут, чем будут кормиться, когда эти копейки кончатся?
– Фактически мы их… э—э—э… списываем. Так?
Капитан грустно молчит. Потом продолжает рассказывать:
– Не так—то легко у нас работать. Платят—то сколько? Две с небольшим тысячи – это заму. Остальным и того меньше…
Меньше, к примеру, получает прапорщик Евгений Кузнецов – младший инспектор ДИЗО (дисциплинарного изолятора). Работа у него малоприятная: он вынужден наказывать людей и без того уже обделенных. Наказание состоит в том, что подростков из отряда, который все—таки похож на что—то более или менее вольное – на пионерлагерь или казарму – отправляют в замкнутое пространство, в тюремную камеру. В которой не положено ни книг, ни телевизора, ни курева. И никакой еды из ларька – только обычная баланда.
За что попадают в ДИЗО? Читаю список проступков: «Самовольное оставление отряда, невыполнение требований, отказ от дачи объяснений, уклонение от физкультурных мероприятий, самовольное приготовление пищи в неустановленных местах».
– Последнее – это про шашлык, что ли?
– Да какой шашлык! Это когда чай заваривают в ПТУ самодельными кипятильниками. А такое ж чревато пожарами!
– Вообще же, – признается прапорщик, – много людей сидит несправедливо. Можно б условным сроком обойтись, а ребятам ломают жизнь. Что делать? А почаще надо амнистию проводить.
– А что в зоне самое страшное, по—вашему?
Подумав, прапорщик отвечает:
– Самое страшное – это когда люди недоедают. В марте, когда запасы кончаются, такое бывает…
Прапорщик со мной вел беседу, не торопясь, потому что у него была как раз передышка: в ДИЗО пусто, ни одного наказанного. Все зеки – на воле, на относительной воле: на зоне. Вот колонна марширует на обед строевым зоновским шагом: он совершенно невойсковой, какой—то странный: короткий, дробный, частящий. Как бы медленный тяжелый полубег. Я там всех спрашивал, откуда ж такой удивительный неудобный шаг, но никто не знал ответа. Только потом я догадался: такая походка могла выработаться от тяжелых кандалов, когда только маленькие шажки и возможны.
Нас давно уж не заковывают в кандалы, а каторжная воровская походочка все держится…
УБИЙЦА—ПСИХОЛОГ
Девушка эта лежала в тюремной больнице в Мордовии. Ей лечили щитовидку. Она смотрела на меня своими слегка выпученными, как это бывает при таких болезнях, глазами. Я стоял, она лежала в больничной койке. Мы разговаривали.
– Меня в 18 лет посадили. У меня пособничество убийству. Три человека по делу идут. Это неоправданная месть. Там был скандал, и моя потерпевшая (она моя подруга, мы с ней вместе в Гербалайфе работали) привела своих мужчин, чтоб разобраться. И они мою подельницу избили очень сильно. И из—за того, что та привела заступников, мы хотели ей отомстить, то есть умышленное идет убийство.