Игорь Свинаренко – УРАНЕSSАТЬ. Слоеный пирог российского общества (страница 12)
И еще моя надежда на православие. Не на церковь, на православие как хранителя национальной традиции взаимопонимания…»
ЭПИЛОГ
Осталось только сказать, что вся деятельность Общественного центра под руководством Валерия Абрамкина ведется на иностранные деньги. Российские власти на это не дают ни копейки. А свои доллары и франки в виде трактов шлют разные иностранные организаций. Из Швейцарии – ассоциация «Дорога Свободы». Из Америки – Фонд Форда. И из Парижа – фонд помощи верующим в России. И МИД Франции. Впрочем, и в Москве есть один официальный спонсор, государственная организация; правда, называется она «посольство Великобритании»…
– Так что ж, Валерий, – спрашиваю я Абрамкина, – если вдруг по какой—то причине прекратится эта заграничная помощь, то конец вам? Выгонят вас из бывшего комсомольского ЦК, с этих метров, которые вы снимаете на иностранные деньги, и останутся наши зеки без мыла, без уголовных кодексов и без конвертов, чтоб слать свои жалобы?
– Да нет, мы что—нибудь придумаем. Жили же мы как—то даже в 70—е годы! Тогда правозащитники обходились ведь без иностранных вливаний. И не бедствовали: вот меня когда арестовывали, так изъяли на 25 тыщ рублей аппаратуры и оборудования.
Так что не пропадем – выкрутимся!
ГЛАВА 2. ТЮРЕМЩИКИ
ПОСАДИТЬ МОЖНО ВСЕХ
Начальник ГУИН Орловской области Суровцев – один из самых продвинутых тюремщиков России. Он любезно согласился ответить на множество моих вопросов.
– Так что же происходит? Непосвященные обыватели, которые любят бояться, ожидают, когда же толпы ваших клиентов выйдут на улицы и примутся всех резать. Страх этот особенно силен сейчас, когда идет амнистия. Скажите: кого вы выпускаете и зачем? Вы уверены, что все правильно?
– Да, обыватели боятся амнистии, журналисты их пугают; вам же интересно что—то жареное запустить…
Но я вам скажу такую вещь: в местах лишения свободы сидит слишком много людей! Давайте возьмем 1992 год. На 100 000 населения в России было 250 осужденных. А теперь – 780. С чего вдруг? Что случилось? Некоторые это пытаются оправдать тяжелой социальной и экономической ситуацией, стрессом – одна формация переходит в другую. Однако в 1922 году ситуация была сложней: только что кончилась гражданская война, люди еще сводили счеты друг с другом. Но! Тогда в стране было 80 тысяч осужденных. А сейчас – миллион. Сегодняшняя ситуация сравнима с предвоенной, когда лагеря были наполнены посаженными в пресловутом 37—м, – зеков было тогда два миллиона. Одни сидели ни за что, другие – за «колоски», а сегодня что?
– Да – что? Скажите, вам же изнутри должно быть виднее!
– Ну, действительно в стране тяжелые социально—экономические условия, и это при отсутствии идеи, идеологии, нравственного воспитания. То есть часто людям не на что жить, а во имя чего терпеть – неизвестно!
– Насколько амнистия способна улучшить ситуацию? Когда мы сможем выйти на уровень ну пусть не 1922—го, но хоть 1992 года?
– Амнистия коснется 120 тысяч, из них около 1000 отбывают наказание в нашей области. То есть кому—то срок скостят, и он еще будет досиживать остаток, кто—то выйдет. (Кстати, предыдущая амнистия к 50—летию Победы была сравнима с теперешней: она затронула 94 тыс. осужденных, однако обошлось же без паники). Надо понять простую вещь: разовые амнистии кардинально ситуацию не изменят. Тут все зависит от того, насколько правильную карательную политику выберет государство. Известно, что Егор Строев и другие члены Совета федерации выступили с инициативой – 64 уголовных деяния исключить из УК. У нас иногда применяют лишение свободы в случаях, когда можно обойтись более мягкими мерами.
– А что там они собираются исключить?
– Это только предложения, они еще не приняты – рано это обсуждать.
– Ну ладно. Вот люди выйдут по амнистии. Что с ними будет?
– Обыватель думает: их в одни ворота выпускают, а они в другие возвращаются, украв или убив. Но опыт прошлых лет показывает: у тех, кто вышел по амнистии, рецидив не бывает выше 5—6 процентов! То есть выпустили человека – и он «завязывает», только 6 человек из 100 амнистированных возвращаются к нам. Всего же по стране процент рецидива, когда человек отбывает весь срок наказания и после снова совершает преступление, – 35—40. Я не говорю, что плохо и что хорошо, я просто даю цифры.
Но и тут все—таки надо трезво смотреть на ситуацию. С одной стороны, среди осужденных много таких, кто сел за мешок комбикорма, за кусок колбасы или пару мягких игрушек. А с другой стороны, все—таки больше стало убийств. В нашей женской колонии десятки осужденных совершили по два или три убийства…
РУССКАЯ ТЮРЬМА – САМА ПО СЕБЕ ПЫТКА?
– А насколько это сегодня страшно – быть российским зеком? Что там творится внутри? Может, их там в застенках так мучают, что они только и думают о мести? Пока они на зоне парились, мы тут прохлаждались… Вот говорят, что само по себе пребывание в русской тюрьме – уже пытка, на европейский взгляд.
– В тюрьмах имеет место «перелимит» – это когда мест не хватает и спать приходится по очереди, в три смены. Это ненормально, но вряд ли это можно назвать пыткой. А в колонии такой проблемы нет, чтобы спать в три смены. Там проблемы другие. Осужденные не в полной мере обеспечены питанием, одеждой, коммунально—бытовые условия в нашей системе, может, не соответствуют европейским стандартам.
– А как у вас там кормят?
– Если отталкиваться от официальной потребительской корзины, которую общество узаконило (при зарплате 300 рублей), то мы (это «мы» звучит очень трогательно. – прим. авт.
КАМЕРНАЯ ГУМАНИЗАЦИЯ
– Проблемы у нас есть, да. Но есть и перемены к лучшему! Налицо гуманизация нашей системы!
– Как вы сказали? Гуманизация?
– Да! Правовое положение осужденного изменилось к лучшему! Уже можно обращаться в суд с жалобами, а раньше осужденный мог только прокурору жаловаться, суд был ему недоступен.
– То есть права человека – это теперь не пустой звук?
– Не пустой. Вот раньше ограничивалось количество писем, передач, свиданий. Теперь – пиши, сколько хочешь. Было ограничение по весу посылки: 5 кг, не больше. Теперь – сколько почта разрешает, столько мы и принимаем. Сейчас это 8 кг; будет 10 – и 10 примем, какая нам разница… Раньше осужденные имели право учиться только в школе или ПТУ, а сейчас и высшее могут получать, да хоть юридическое. Конечно, заочно, но мы преподавателей привозим в зоны. В общем, многие тюремные «крючки» устранены. В колониях уже появились психологи. Готовимся внедрить социальных работников, кадры сейчас готовят в Рязани: они будут помогать вчерашним зекам устроиться в жизни. Это непростая работа – связываться с предприятиями в том регионе, куда осужденный вернется после отбытия наказания, и убеждать руководство взять его на работу. А не сможет он заработать на кусок хлеба – значит, снова вернется к нам, совершив новое преступление.
– А как с выпивкой? Алкоголь вообще не разрешен в заключении? Ни стакана в праздник, ни «наркомовских» 100 грамм, ни сухого вина, как на подлодке, – совсем ничего? Это же живые люди все—таки!
– Пока мы без этого обходимся. Вы знаете, заключенные даже рады, что нет этого зелья! Они все трезвы, бодры, радостны.
– Ну—ну… А вот еще, кстати, такой аспект прав человека – личная жизнь. Что с ней?
– Да, проблемы, связанные с физиологией, есть. Сейчас они никак не решаются… Разумеется, если осужденный состоит в официальном браке, то он имеет право на длительное свидание. А если он не женат – это его сложности. Но некоторые знакомятся с «заочницами», по переписке, те приезжают, мы их расписываем – пожалуйста! В год осужденному положено шесть длительных свиданий. Но администрация может и больше разрешить, чтоб поощрить человека! В воспитательных целях. Более того, если раньше все свидания проводились в помещении на территории учреждения, то теперь можно и за пределами колонии.
– С охраной?
– Без. Мы, видите, стремимся приближаться к европейскому уровню.
– Получается, как вы сами думаете?
– Когда как. Если посмотреть на то, чем занимается у нас администрация, то по европейским меркам мы, так получается, вроде лезем в душу человеку. Ладно, индивидуализм – это хорошо, я понимаю, но человек же живет в обществе! Мы же не роботы! Если человек оступился, почему же ему не помочь встать? Вот церкви дано же право заниматься воспитательной работой – а почему тогда мы не имеем права убеждать человека, что он не прав, если нарушает закон, нацеливать его на более правопослушное поведение? Законодатель снял с нас задачу – перевоспитывать, но ведь задачу исправления осужденных с нас никто не снимал!
– Вам вообще какие показатели спускают? Хорошо вы или плохо сработали – как дать оценку?
– Ну вот, допустим, если у нас в ШИЗО или в карцерах сидит осужденных в среднем больше, чем по России, – значит, мы сработали плохо.