Игорь Симбирцев – Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825 (страница 54)

Степан Шешковский умер в 1794 году, за два года до смерти своей покровительницы Екатерины, последние годы этот орган возглавлял его бывший помощник Макаров. Александр Семенович Макаров был тайным советником и ближайшим подручным Шешковского в Тайной экспедиции, его заместителем. Именно ему до смерти Екатерины II поручили после кончины Шешковского возглавить этот орган тайной полиции. Недолго прослужив в этом качестве, Макаров остался в истории российского политического сыска руководителем, особенно много внимания уделявшим тюрьмостроительству: он часто посещал подследственных в тюрьмах, и именно при нем в Петропавловской крепости у Тайной экспедиции появился особо надежный каземат для самых главных политических преступников — Алексеевский равелин. В это время орган политического сыска в истории уже окончательно закрепился под новым названием «Тайная экспедиция» при Сенате, каковым он останется и в годы недолгого правления императора Павла. Название «Тайная канцелярия» кануло в историю уже в последние годы екатерининского золотого века Российской империи, хотя спецслужба продолжала свою деятельность в том же ключе. Замена одного слова в названии мало что меняла в духе этого органа политического сыска, обозначение его подчиненности генерал-прокурору Сената оставалось зачастую при Екатерине Великой формальностью. Поэтому общество никакой перемены не заметило, долго называя эту службу попеременно то «канцелярией», то «экспедицией».

ПОЯВЛЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ КАТОРГИ у РОССИЙСКОГО ТАЙНОГО СЫСКА

Завершая разговор о последнем варианте Тайной канцелярии времен Екатерины II, необходимо отметить еще одно новшество в истории тайного сыска при этой императрице. При ней впервые появились массовые поселения политических ссыльных, до того виновных в государственных преступлениях по приговору ссылали куда угодно наравне с обычными уголовными злодеями. Общеизвестно, что при Елизавете и Екатерине Великой в Российской империи практически не применялась смертная казнь. Это в целом действительно так, если не считать множества убитых в Тайной канцелярии при пыточном следствии или умерших при назначенных судом телесных наказаниях. Когда казнили офицера-мятежника Мировича, действительно долго не могли найти палача, профессия временно отмерла от невостребованности.

Количество же осужденных, как говорится сейчас, по «политическим статьям» не уменьшалось, а увеличивалось. Просто в екатерининский век это не было так заметно, потому что не было таких массовых и одномоментных ударов политических репрессий по обществу, какими были, например, при Петре I дело царевича Алексея в 1718 году или массовый розыск по семейству Долгоруких при Анне Иоанновне. Политические репрессии екатерининской Тайной канцелярии словно получились равномерно размазанными по годам ее правления. Но при этом на любом отрезке истории царствования Екатерины II мы видим методичную работу тайного сыска и очередную серию его жертв: гвардейцы-заговорщики, обманутые солдаты Мировича, несогласные с изъятием монастырских земель в пользу государства священники, сторонники Пугачева, члены «павловской партии», мартинисты, Радищев и его идейные собратья и так далее — политические преступники практически на любой вкус и из самых разных слоев российского общества.

В плане политических преследований инакомыслия внешне европеизированная екатерининская империя временами откатывалась даже от эпохи Елизаветы к временам жестких репрессий Петра I или Анны Иоанновны. Пушкин не даром позднее назовет екатерининское правление деспотизмом под личиной кроткости государыни. Поэт не забывал помянуть ей многих жертв ее Тайной канцелярии, и даже в личных бумагах он часто упоминает о своем деде-гвардейце, в 1762 году арестованном Тайной канцелярией за попытку поднять против Екатерины Измайловский полк и два года отсидевшем за это в крепости.

В пушкинском очерке «О русской истории XVIII века» помимо известного и хлесткого резюме: «Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкой», о «кроткой государыне» Пушкин высказывается столь же неприязненно, как и о диктаторских замашках Петра I. Перечисляя грехи в его представлении Екатерины II, наряду с разорением крестьянства, закабалением Малороссии и Польши и другими прелестями золотого века, Пушкин отдельным абзацем проходится и по практике Тайной канцелярии. Очевидно, что эту часть работы машины политического сыска при Екатерине II считал наиболее мрачной страницей в этом золотом веке.

«Екатерина уничтожила пытку — а Тайная канцелярия процветала под ее патриархальным правлением. Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первые лучи его, перешел из рук Шешковского (домашний палач кроткой Екатерины) в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь, Княжнин умер под розгами — и Фонвизин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если бы не чрезвычайная его известность»[16].

В завершение этих размышлений Александр Сергеевич припечатывал «кроткой императрице» суровый словесный приговор: «Голос обольщенного ей Вольтера не спасет ее от проклятия России. Развратная государыня развратила и свое государство». Здесь с нашим классиком, хорошо разбиравшимся и в отечественной истории, спорить трудно. Хотя оценка его, как человека творческого и очень эмоционального, в адрес всего екатерининского правления может показаться слишком резкой и безапелляционной, признаем — все перечисленные им случаи репрессий Тайной канцелярии к известным и просвещенным людям России имели место в истории правления Екатерины Великой. И масса менее известных россиян отправлялась при ней по политическим мотивам в ссылку и на каторгу на самые дальние окраины Российской империи.

При Екатерине во множестве скапливавшихся в тюрьмах политических преступников впервые начали массово ссылать в одни и те же места. Два первых поселения «политических заключенных» империи образовались на Камчатке и в забайкальском городке Нерчинске, их максимальная удаленность от столицы подчеркивала для государственных преступников тяжесть их кары. Здесь речь идет о массовых поселениях именно политических каторжан, а не ссыльных, каторга подразумевала гораздо более строгий надзор за осужденными и привлечение их к обязательным тяжелым работам. По приговорам Тайной канцелярии тех лет именно отправленные на каторгу на Камчатку и в Нерчинск исчислялись десятками, а то и сотнями. Были еще и мини-каторги с меньшим и более временным числом каторжан по политическим статьям: Тара, Оренбург, Пустозерск и созданная еще Петром I военно-морская база Балтфлота в Рогервике (сейчас это порт Палдиски в Эстонии).

Вот несколько забытая сейчас, а ранее очень востребованная романистами приключенческого жанра история с мятежом на Камчатке ссыльных во главе с Беньовским. Для тех, кто запамятовал или не знает, кратко напомним. Весной 1771 года ссыльный поляк из мятежных конфедератов Беньовский поднял на Камчатке мятеж силами каторжников и ссыльных. Мятежники фактически захватили губернский центр Камчатки, убив местного начальника каторги Нилова и нескольких солдат, захватили местную казну, а затем большинство мятежников под началом того же Беньовского бежали из России на захваченном ими здесь же корабле «Святой Петр». Затем камчатские мятежники превратились в пиратов, мотаясь по морям от Курильских островов до далекого Макао, где Беньовский в стиле стивенсоновских корсаров высаживал Несогласных с ним русских каторжников на необитаемые острова.

Часть беглых подданных Российской империи погибла в этом необычном плавании к «теплому раю» от болезней или в боях с туземцами, часть осталась интернирована португальцами на Макао за пиратство, часть уже у европейских берегов покинула флибустьера Беньовского и вернулась в Россию в надежде на царскую милость. А самые стойкие и авантюрные русские беглецы с Беньовским добрались до самого Мадагаскара у африканских берегов, где их пиратский вожак пал в бою с французскими войсками. Только в 1789 году в Россию в надежде на амнистию явился последний и самый верный соратник Беньовского во всей его эпопее от бунта на камчатской каторге до властвования над Мадагаскаром. Этот бывший личный ординарец Беньовского Иван Устюжанинов вообще был обычным жителем Камчатки, не ссыльным и не политкаторжанином, в великое бегство к райским странам его увлек собственный авантюризм и харизма Беньовского.

От Екатерины Великой Устюжанинов действительно получил полную амнистию и скромно доживал свой бурный век в Тобольске в должности конторского чиновника.

Я напомнил об этой старой истории не в силу ее легендарности, кажущейся сегодня почти неправдоподобной. Беллетристов в истории камчатского бунта более всего привлекала фигура его руководителя, авантюриста с множеством имен Беньовского (настоящее его имя Морис Бенейх, по национальности он был венгром), беглого венгерского графа, наемника у польских повстанцев, узника русской императрицы, пирата Индийского и Тихого океанов, закончившего необычную и полную событий жизнь в ранге самозваного короля Мадагаскара. Историков пиратства занимает тот факт, что бежавшие с Беньовским на «Святом Петре» заключенные могут считаться первыми русскими пиратами океана (Стенька Разин на Волге и новгородские «ушкуйники» не тот калибр), и они же первыми из русских моряков добрались до экватора. Меня же в этой обросшей легендами истории в свете летописи российского тайного сыска больше занимает сам факт этого бунта на Камчатке с захватом ее губернской столицы Болыперецка, ведь это фактически первый в России организованный мятеж политических заключенных.