Игорь Симбирцев – Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825 (страница 53)

Раздавив сразу в зародыше этот неоформившийся и не слишком опасный заговор «павловской группы», Екатерина могла спокойно обойтись без массовых арестов и в своем стиле демонстрировать благородство, бросив список заговорщиков в огонь. Позднее в гвардии раскроют тайный кружок офицеров, по старой российской традиции XVIII века готовивших очередной переворот для приведения на трон опять же Павла и решения тем своих карьерных задач, сам Павел к этой затее будет уже не причастен. Дело об этой офицерской группе, начавшееся с доноса на них в Тайную канцелярию некоей вдовы Анны Постниковой в 1769 году, закончится арестом и осуждением лидеров этого заговора: Жилина, Озерова, Афанасьева и Попова. Все они были молодыми офицерами небольших чинов из Преображенского полка гвардии, ими двигали примерно те же мотивы, что и Мировичем за несколько лет до того: желание стать при новом царе его «кланом Орловых». Все четверо отправлены на камчатскую каторгу. Спустя три года в том же полку арестованы новые заговорщики, видимо просто не выявленные следствием в 1769 году, во главе с поручиком Селеховым и капралом Оловянниковым. Их поначалу приговорили к смертной казни, затем замененной той же каторгой в Нерчинске. После этих дел против очередных «сторонников Павла» Екатерина требовала от Шешковского выкорчевать из гвардии все шайки сторонников переворота в пользу ее сына.

До последних дней ее жизни Екатерина теперь была за свой трон с этой стороны спокойна. Она научилась страх от имиджа своей тайной полиции использовать столь же эффективно, как и прямые ее репрессивные действия, и это тоже для российского сыска был шаг вперед. Собственный сын запуган, начавшаяся складываться вокруг него партия разогнана без дыбы и виселиц, бывший муж скончался от «геморроидальных колик» под кулаком графа Орлова, Брауншвейги высланы из России и забыты, Иван Антонович благодаря сложившимся (или все же сложенным?) обстоятельствам ликвидирован в тюрьме. С этого времени до конца ее дней в 1796 году у нее уже не будет ни одного настоящего династийного соперника. Останутся только самозванцы, ожившие «Петры III», «Иваны Антоновичи» и «дочери Елизаветы», а это совсем другое дело. Иногда претенденты на престол будут выскакивать с совсем неожиданной стороны, но с такими абсурдными посягательствами на трон сыск будет справляться довольно легко. Самый характерный такой пример — дело Федора Аша в 1777 году. В тот год в Россию из эмиграции вернулся больной Иван Шувалов, бывший фаворит-любовник и главный советник императрицы Елизаветы, отъехавший из-за опалы у Петра III в Европу. И вскоре к нему в Петербурге прямо на дом явился дворянин Федор Аш, заявивший, что на правах тайного мужа покойной царицы Шувалов обязан организовать переворот, свергнуть узурпировавшую трон немку Екатерину и стать всероссийским императором. Шувалов испугался, запер незваного гостя дома и помчался с доносом прямо к Екатерине, вернувшись домой уже с генерал-прокурором Вяземским, чинами Тайной канцелярии и солдатами конвоя. На допросах с пристрастием в Тайной канцелярии Аш всю инициативу заговора в пользу Шувалова брал на себя, не показав ни на каких сообщников. Его отправили отбывать пожизненное заключение в замок Динамюнде с запиской Екатерины II ее коменданту «не допускать к нему никого и никаким его речам не верить». Здесь Аш сошел с ума, хотя он и в ходе своей отчаянной авантюры или на следствии не производил впечатления вполне здорового психически человека, шансов на успех его затеи у него было не больше, чем у поручика Мировича с его бунтом в Шлиссельбурге. При воцарении Павла безумный Федор Аш из крепости выпущен и помещен в суздальский монастырь, где вскоре и умер в полном расстройстве рассудка. Так что, даже ликвидировав настоящих претендентов на престол Екатерины Великой из Романовых, ее тайная полиция до конца екатерининского века не могла расслабляться в деле ликвидации заговоров новой и самой неожиданной династической оппозиции. Возвращаясь же на секунду к странному поступку Федора Аша, отметим, что в те годы зачастую даже явное психическое расстройство обвиняемого в государственном преступлении и видимая обреченность его идеи на неуспех не являлась для Тайной канцелярии препятствием для полного доведения следствия до конца и вынесения такому лицу приговора. Даже если в самих протоколах допроса появлялась приписка типа: «Говорит в явном безумии». Когда в Петербурге сошедший с ума чиновник Рогов во времена правления Екатерины II (в 1775 году) вошел с черного хода в Синод и сел в пустом кабинете писать манифест об «императоре Павле Петровиче», его на полном серьезе отвезли в Тайную и расследовали акт его «измены государыне», а затем присудили к тюремному заключению. В 1771 году здесь же расследовали дело купца Смолина, написавшего императрице матерное письмо с угрозами и подписавшегося своим именем: на следствии Смолин заявил, что решил таким образом «пострадать за какое-нибудь правое дело, а то много грехов за ним накопилось, и приложил собственноручно написанный список своих грехов». Здесь тоже странность «государственного злодея» видна невооруженным глазом, но следствие политическим сыском велось по всем положенным законам. И хотя запись типа «кадет Елизар Корякин пришел в Вологодскую канцелярию и заявил, что он от Бога пожалован быть государем российским» не оставляет вопросов о степени опасности несчастного юноши для политического режима Екатерины II, Тайная канцелярия неутомимо штамповала по таким делам свое следствие без оглядки на невменяемость обвиняемых.

ОТ КАНЦЕЛЯРИИ К ЭКСПЕДИЦИИ

Возвращаясь к канцелярии Шешковского, можно констатировать, на эту сторону российской жизни век просвещения и любовь Екатерины Великой к диспутам с Вольтером особого влияния в плане гуманизации методов не оказали. Как не меняла жестокого характера правления Петра I ранее его переписка с немецким философом Лейбницем. Мрачная и наводящая ужас в российском обществе фигура старика Шешковского — такой же символ золотого екатерининского века, как покорение Крыма Потемкиным, военная слава Румянцева с Суворовым, блеск балов Петербурга и величие России в Европе. Как и либеральные устремлени'я Екатерины в переписке с Вольтером и Дидро, как и ее гуманный «Наказ» для российского общества (частично заимствованный императрицей из очень гуманного по тем временам труда итальянского юриста Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» от 1764 года) — не помеха новым и новым репрессиям против любых врагов екатерининского правления.

Историк и биограф Степана Шешковского А. Корсаков, удивляясь диссонансу фигуры Шешковского с остальным лощено-европейским окружением Екатерины Великой (Панины, Вяземский, Орловы, Потемкин и др.), справедливо указывал: старый сыщик и палач был необходимым для Екатерины противовесом в деле европеизации ее империи, ее теневой силовой стуктурой, оберегавшей силами тайного сыска эти реформы. И Екатерина отлично понимала эту роль совсем не по-европейски выглядящего Шешковского, словно прибившегося к ее «золотому времени» из мрачных времен опричников и петровских костоломов преображенцев, императрица своего «верховного инквизитора империи» очень ценила. Известны ее слова о том, как хорошо Степан Иванович «допрашивает людей с довольным увещеванием», хотя о характере таких увещеваний в подвале Шешковского она не могла не знать.

Когда у Шешковского после доклада в Сенате о расследовании какого-то дела случился конфликт с Гавриилом Державиным, одним из образованнейших и самых культурных политических деятелей екатерининского века, Державин обвинил главу тайной полиции в излишней жестокости. Но императрица за своего любимца тут же заступилась. Двух главных молотобойцев из подручных Шешковского, Василия Могучего и Петра Грязнова, императрица знала лично и лично назначила им жалованье. Сам же Шешковский хотя формально и подчинялся царице через генерал-прокурора Сената Вяземского, но регулярно получал личные аудиенции у государыни и прямые указания Екатерины. Сам скромный и довольно безликий, но очень верный екатерининский служака Александр Алексеевич Вяземский старался вопросов тайного сыска касаться как можно меньше, чем вполне устраивал и Екатерину, и Шешковского.

Хотя официально применение пыток и было сокращено или законодательно ограничено, история и мемуары современников сохранили множество примеров личного участия Шешковского в пытках. В том числе и в тех, которые Шешковский по собственному капризу организовывал не в подвале Тайной канцелярии, а у себя дома. Здесь, правда, «первый инквизитор» Екатерининской эпохи действовал не по собственному капризу, а по сложившейся традиции: тогда многие государственные деятели брали работу на дом, даже глава внешней политики мог заслушивать доклад о международной обстановке у себя на дому вплоть до начала XIX века. У Шешковского просто работа была слегка специфической, поэтому она и воплотилась в домашние допросы подозреваемых, привозимых сюда каретой Тайной канцелярии или галантно приглашенных для беседы самим Степаном Ивановичем. Известно, как минимум, об одной смерти допрашиваемого вследствие примененной Шешковским к нему пытки: в 1791 году впавший в немилость писатель Яков Княжнин умер в мучениях спустя две недели после выхода из допросной Шешковского. В допросных подвалах у Шешковского побывали и очередные династические противники, сторонники свергнутого еще при Елизавете императора Ивана Антоновича. Трагедия с неудавшимся мятежом поручика Мировича в Шлиссельбургской крепости, когда при попытке отбить заключенного опального царя тот был убит офицерами стражи, помимо казни самого Мировича повлекла новый розыск заговорщиков в пользу брауншвейгской семьи.