Игорь Симбирцев – Первая спецслужба России. Тайная канцелярия Петра I и ее преемники. 1718–1825 (страница 56)
С ненавистными ему приближенными матери, часто издевавшимися над ним в годы ее власти, он вопреки прошлым угрозам разделываться в 1796 году тоже не стал, простил почти всех. Исключение составили те, кто участвовал в 1762 году в убийстве в Ропше его отца Петра Федоровича, как Барятинский или Пассек, да последний любовник матери Платон Зубов с братьями. Но и их Павел лишь отстранил от дел и отправил в мягкую ссылку из столицы, скоро, впрочем, вернув, себе же на погибель — они составили ядро погубившего его в 1801 году заговора.
Но уже со второго года павловского правления становится понятно, что никаким особенным либерализмом здесь и не пахнет, никаких особых ограничений деятельности тайного сыска не будет. После коронации в Москве в 1797 году Павел изменил свое мнение о месте тайного сыска в своей империи, и с этого 1797 года начинаются новые политические репрессии Тайной экспедиции в России. Если убитого в 1762 году Петра III еще можно подозревать в каких-то планах политических реформ в сторону либерализации внутренней политики Российской империи, его скорая смерть и краткое правление дали ему такое алиби перед историей, то уж Павла I в непонятые реформаторы-либералы записывают сейчас иные без особых оснований. Во всяком случае, изучение ударной пятилетки работы при его правлении Тайной экспедиции на такие мысли не наводит. Здесь он ближе не к Петру III, хотя бы действительно закрывшему Тайную канцелярию своим указом и сломавшего монстра по имени «Слово и дело», а к своей матери Екатерине. Та тоже начала с демонстрации своего милосердия и просвещенности, а затем дала индульгенцию Степану Шешковскому и его канцелярии на новые масштабные репрессии.
Тайная экспедиция стала очередным проектом реформации первой в России и достаточно еще примитивной спецслужбы. Фактически она была не только прямой преемницей проработавшей большую часть XVIII века в России Тайной канцелярии, она была и очередной ее модификацией под новым названием. Таким же очередным переизданием Тайной канцелярии, каким был второй ее образец при Ушакове с Шуваловым и третий во времена Екатерины II. Отличий, кроме чуть измененного названия и новых веяний в методах работы, у нее от предшественниц не много. Тайная экспедиция — это конечно же спецслужба по нормам XVIII века, но в полной мере профессиональной спецслужбой ее назвать еще трудно. В России первой относительно профессиональной спецслужбой станет только Третье отделение в 1826 году.
Сама же Тайная экспедиция пока еще на это звание претендовать не могла, своего мощного оперативного аппарата она еще не имела, работая вновь по доносам и приказам из дворца, а разведкой и контрразведкой занималась изредка и в разовом порядке. Известна история с ящиком для жалоб и доносов по государственным делам, который император Павел приказал повесить у своего дворца, эти послания он собирался читать лично и по необходимости через генерального прокурора передавать на разбирательство Тайной экспедиции. Эту идею слывший откровенным западником император Павел, видимо, позаимствовал у венецианских дожей, в их дворце было такое приспособление для складывания анонимных жалоб, именовавшееся «Зевом льва». Подавляющее большинство неграмотного населения Российской империи писать в царский ящик послания не могло и вообще не ведало о его существовании. Поэтому из «ящика гласности» вынимали все больше пасквили дворян и придворных на самого императора, ящик в итоге сняли, и на этом проект павловского «прожектора перестройки» закрылся.
Совсем уж либеральным характером Тайная экспедиция не отличалась: в архивах есть сведения и о процессах, раздутых из доносов об антиправительственной болтовне, закончившихся для болтунов вечной каторгой. И силовые методы воздействия на подследственных в ее стенах применялись достаточно широко, пусть дыбу российский тайный сыск и сдал в архив истории. А по среднему показателю арестованных на год правления императора павловская Тайная экспедиция даже превзошла екатерининские времена.
В мемуарах писателя Льва Энгельгардта, бывшего свидетелем павловского правления, об этом сказано просто: «Аресты считали за ничто, за безделицу заключали в крепость или ссылали в Сибирь, под арестом, бывало, сидело сразу по нескольку генералов». А вот мнение иностранного свидетеля, французский посол Дюрок пишет в Париж Наполеону из Санкт-Петербурга о методах правления Павла в России: «Режим его невыносим. Павел обратил свою столицу в пустыню. Тюрьмы переполнены. За малейшую безделицу подвергаются увечьям и ссылке». Ну и для корректности можно привести мнение и прямо из лагеря сотрудников самого павловского сыска, бывший чиновник Тайной экспедиции при Сенате с мрачноватой и «говорящей» фамилией Мертваго в своих мемуарах; записал об этих временах работы родной спецслужбы: «Время это было ужасное. Государь был на многих в подозрении. Знатных сановников почти ежедневно отстраняли от службы и ссылали на житье в деревни. Начальник мой стал инквизитором, все шло через него. Сердце болело, слушая шепоты, и рад бы не знать того, что рассказывают». Если уж так написал сам деятель тайного сыска, назвав инквизитором именно своего начальника — генерал-прокурора Обольянинова, что же говорить о мнении о годах правления Павла тех, кто от его Тайной экспедиции пострадал. И это все о нескольких годах правления человека, мечтавшего в юности о некоем «царстве справедливости» с идеалами рыцарства и просвещения, именно так царь-идеалист заставлял подданных себя полюбить, как пообещал совсем молодым своему учителю и другу Никите Панину.
Вот лишь несколько показательных примеров из наследия павловской Тайной экспедиции. За невинную по сегодняшним временам эпиграмму о затянувшемся строительстве Исаакиевского собора с отрезанным языком в Сибирь отправлен флотский лейтенант Акимов. На рудники Нерчинска в 1801 году сослан только за нарисованную карикатуру на императора унтер-офицер Мишков. Известно и дело пастора Зейдера из Эстляндской губернии — тогда только за сохранение (вопреки новому павловскому закону о цензуре) иностранных книг этого эстонского пастора в Тайной эскпедиции подвергли жестоким пыткам, а затем отправили в ссылку в Нерчинск.
Историк Н.Я. Эйдельман в своей работе «Грань веков», посвященной годам правления императора Павла, приводит статистику задержанных для следствия Тайной экспедицией граждан: в 1797 году — 104 человека, 1798 году — 165 человек, 1799 году — 95 человек, 1800 году — 151 человек, и даже в неполном для Павла 1801 году (в марте этого года он был убит заговорщиками в собственной спальне) ведомство тайного советника Николаева успело арестовать 51 человека. При этом большинство арестованных принадлежат к дворянскому сословию, что естественно для политического характера разбираемых экспедицией дел. Крестьяне, солдаты и священники вместе составили только 20 % обвиняемых. А из приводимых в том же труде Н.Я. Эйдельмана обвинений по этим делам поражает то, что львиную долю их составляют «дела о поношении православной веры и расколе», устном оскорблении императора (естественно, заочном) и «нелепых прошениях и ложных доносах». Из почти 600 дел павловского тайного сыска только 92 касались обвинений в государственной измене, а 72 носили уголовный характер.
Вот еще выдержка из этой работы Н.Я. Эйдельмана, касающаяся практики Тайной, экспедиции павловского периода правления: «Нетрудно понять, как строго исследовались такие дела и какое значение придавал царь малейшему проступку против своей особы… Приведем еще несколько типичных «сюжетов». Об арестовании погарских купцов по доносу в дерзких между собой толках о строгостях императора Павла, кротости великого князя Александра и суровости великого князя Константина. О шихмейстере Никите Шангине, лишенном всех чинов и достоинств и отданном в Нерчинских заводах в работу за произнесение слов «Важное дело ваш государь». О крестьянине Онуфрии Карпове, называвшего императора Павла царишком. О наказании кнутом и ссылкой в Сибирь священника Степанова Иванова, сказавшего на литургии после высочайшего титула «сей род да будет проклят»… О солдате Иване Молотцеве, сочинившем возмутительное письмо солдату Григорию Петрову и родным сего последнего о предоставленных будто бы крестьянам льготах. В 1798 году статский советник Николаев командируется в Ярославскую губернию для разведывания о намерении крестьян произвести смятение»[17].
Все это можно просто приводить без комментариев, когда в очередной раз кто-то будет зачислять императора Павла в рыцари и не понятые русским народом реформаторы. Даже одного непроверенного еще доноса было достаточно для ареста Тайной экспедицией и начала следствия не самых последних сановников в стране. Что уж говорить о каких-то невоздержанных на язык и на перо унтер-офицерах, если на одного из самых уважаемых писателей России того времени и важного государственного чиновника Гавриила Державина император Павел при свидетелях орал: «Какие инструкции! Мой приказ — твоя инструкция! Сиди в Сенате тихо, а то я тебе попомню! Я тебя в Сибирь пошлю!» — и все из-за робкой просьбы сенатора Державина дать на какой-то царский приказ ему письменную инструкцию. После убийства Павла Державин напишет желчную эпитафию на покойного своего коронованного недруга: «Закрылся страшный, грозный взгляд…» И сыну Александру Павловичу в минуты гнева Павел зло намекал на «мудрое решение» Петра I, не побоявшегося убить пошедшего против него наследника Алексея, хотя сам долгое время был запуган возможной ликвидацией его еще наследником специальными службами матери Екатерины.