Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 7)
Она выходит на улицу Горького — ни души, только издали медленно планирует большая черная птица.
«Как Вас зовут?»
«Леля».
«Посмотрите, Леля, этот город вымер, есть только Вы и Я».
«И еще улица Горького».
«На которой нет ни души».
«Вам так только кажется. Вы просто никого не видите».
«Я вижу памятник Пушкину и скульптуру спортсменки с мячом — вон там, наверху, возле солнца».
«Вы не можете видеть людей, потому что Вы сам — просто призрак».
«А Вы верите в призраков?»
«Конечно, нет, но я верю своим глазам».
«А у Вас теплые пальцы».
«Что Вы, вокруг люди!»
«Где ?»
«Не нужно. Пойдемте гулять в парк».
Ангел, слетевший с небес, и студентка Леля собираются идти в Центральный Парк Культуры и Отдыха. И если бы не птица, черная увеличивающаяся птица, они ходили бы по парку, взявшись за руки, и считали бы цветы, — это была бы новая легенда, под статуей пионера он бы дотронулся до ее светлых губ, и сатирик в белой раковине вызывал бы улыбку; касания плеч; остывающее вечером дерево скамеек запечатлело бы, зарегистрировало бы объятие нежное, как отлетающий сон, и много вопросов и ответов — о деревьях, росе, траве, небе, рыбах и звездах, о падающих кометах и ярких тропических цветках, и была бы светлая воля и сладкая боль, и утренний дождь, подаренный зонтик, мокрые волосы и блестящие глаза, кожа, пахнущая карамелью, слова без смысла, слова без цели, слова без последствий, слова без слов, и окончательный выбор: та сторона стекла, та сторона, где дождь, та сторона, где фары сквозь туман, где светлый Раздол, где защищенная от невзгод страна Лориэн, где надежда — радость, лица людей излучают свет, но есть только один, кто поймет; юркие утренние белки, грузовики начинают свой непонятный тяжелый труд, потом снова утро сменяется вечером, действительность сменяется сном, механические часы сменяются песочными, сон о травах, ее кожа остается белой, у нее нет линий, между ними нет воздуха, нет меча, между ними нет ничего, у них исчезают признаки, они попадают в заколдованную страну, откуда нет возврата, а есть один лишь путь побега — открыть глаза, она замерзает в снегу, черные фабрики осаждают на ней свою копоть, фабричные мастера бегут от горизонта с ломами — расколоть непонятное, неподвластное, расколоть на атомы, уничтожить, взорвать. «Серег, сходи за толом, ферштейн?» — и ей ничего не остается: она превращается в призрак, у них есть страна на двоих, они рождают сына, дочь, водят их за руку в школу, они живут одно мгновение каждую ночь, а детям их суждено жить днем, искать защиты у башенных кранов, у осыпающихся стен перетруженных заводов; она знает, что ее сын, дочь будут жить днем, и в этом ее комета, она грозит небу сморщенным кулаком — чужие горы отняли у нее сына, чужие перевалы похоронили мечту одной душной городской московской ночи, одного дождливого утра, одного хмурого дня, дня без солнца, и в этом вина солнца, вина дня, вина белых скульптур, гранитных памятников, неподвижных улиц, стен, оград; приходя домой с работы, они снимают кожу и касаются друг друга, и она вспоминает, что была Снегурочкой и растаяла под палящими лучами солнца возле памятника Пушкину летним днем 1952 года, вся энергия светила ушла в нее, и после жаркого лета наступила робкая весна.
Но все случилось бы так, именно так, а не иначе, если бы не птица, если бы Борис нажал короткое, как удар бича «Да» на вопрос «Любите ли Вы животных?», а это животное, в котором сидит зверь, в котором сидит смерть, это брат домашнего питона, который душит по ночам детей хозяина-натуралиста, это брат одинокого тигра-людоеда, очарованного запахом крови, это брат серебряной змейки, жалящей, любя; усталым глазом обреченного ворона смотрит он вокруг и не понимает, почему его еще не убили, не убили птицу, птицу надо убить, убить, чтобы жить днем, чтобы небо не грозило опасностью; ворон водит взглядом, он ищет жертву, он хочет совершать злодейства, чтобы его побыстрее убили, он понимает, где добро и где зло, мечтает искоренить, выкорчевать, уничтожить зло и водит взглядом, только он один в слепящем свете солнца живой, он обладает свободой выбора, его крылья могут заслонить солнце, а могут открыть миру вновь его лик, подставить людей под жестокие лучи самоосуждения, самопреступления, самонаказания, и противоречивая, осознающая свой внутренний мир мятущаяся птица, это создание, исчадие солнца, видит поднимающуюся вверх по улице Горького красивую девушку, ее глаза не видят ничего вокруг, она чудо как хороша — от лодыжек до макушки, ее коленки матовые, загар отдает назад принятые когда-то лучи, и ореол светлым мазком искривляет, размазывает пространство вокруг ее головы, так что кажется, что она глядит из желтого прозрачного камня, но это только в тени, солнце без осадка растворяет этот камень, солнце бесцеремонно хватает ее за обнаженные части тела, тенью выдает ее фигуру, заливает искусственным желтым светом ее врага — ее плоть; взгляд ворона тверд, его глаз решил, выбрал, его скука прервана, и черный горбун подъезжает вплотную: «Девушка, не хотите прокатиться?» — «Я не тороплюсь». — «Тем более. Садитесь, я покажу Вам Москву». — «Мне нужно на занятия». — «Ничего» — и выходят люди, и во мгновение берут ее под руки, она оказывается во чреве ворона, ее везут, гладят, ей ломают руку, раздирают одежду, проникают внутрь ее, жадными руками хватают за сердце, испугавшись, отступают, она глядит перед собой прямо и неподвижно, на нее направлен любопытный взгляд питона, потом они еще раз проникают внутрь, выскабливают всю изнутри, всю, и заливают темнотой, и ее разрывают на свету, и ворон несет ее в своих перьях, он летит вверх, к свету, на окраину города, где большая яма, и ее бросают в эту яму, и с ней бросают щепотку соли и щепотку каменного угля, и черный ворон сбрасывает в память о ней одно из своих черных перьев, и она ложится рядом со своими сестрами, принесенными вороном в свое гнездо, — это в основном младшие сестры, им тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет, они лежат в этой яме рядышком, они лежат и в других ямах, в других гнездах ворона, в подвале большого желтого здания на Лубянке, их родители в основном заключенные, многим из них суждено пережить своих детей, возвратиться в родные города, устроиться на работу, найти радость в труде, понять и простить, и жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить, жить; дети, снятые с поездов, участливо согретые, использованные, нужные на миг, с нужной кожей и внутренностями, со сформировавшимися и несформировавшимися гениталиями, с ореолом, ароматом конфет и сладкой кровью, которую приятно одолеть, ребенка приятно уничтожить, вытряхнуть все внутренности, и ворон ведет взглядом, и у опечатанных дверей квартиры на четвертом этаже стоит девочка, стоит и плачет — прилетит птичка, прилетит птичка и склюет слезинки.
А что Борис? В чем заключалось его участие в игре? Он нажимал кнопки? Да, нажимал. Он пускал пули, отстреливался, убегал, тянул Лелю за руку, прятался, но солнце проникало всюду, и птица парила над городом; Борис был Бельмондо, он переворачивал машины, взрывал заборы с колючей проволокой, взглядом прожигал стены, двумя нажатиями уничтожал сторожевые вышки; Борис был Брюсом Ли, его прыжки были словно молнии, но после каждой временной победы, после каждого убитого охранника он чувствовал лишь, как плотнее сжимается кольцо, как пристальнее взгляд сверху, с неподвижного неба; он видел сны, и в этих снах были красноязыкие драконы и нефритовые цветы, были три печальные птицы с длинными клювами, что охраняли черного ворона в кольце плоского, как монета, светила, которое роняло вниз, на земную твердь, свои багряные капли, и послы одноглазой птицы — львы и драконы из бумаги и шелка — вели долгие переговоры, обещая в обмен на покорность волшебный гриб бессмертия Чжэ, который толчет в своей ступе Лунный Заяц, но их посулы были тщетны, вновь и вновь требовал он выпустить, оживить Лелю, но она лежала неподвижно в стеклянном гробу, и его безнадежный поцелуй не вызвал даже румянца на ее щеках, и тогда он сдался, бросил оружие, они нашли, поймали его, навалились и составили протокол, потом было долгое судебное разбирательство, он упорно отказывался признать себя виновным в многочисленных кровавых преступлениях, которые он совершил: в поджогах, убийствах, шпионаже в пользу Англии, Германии, Японии и Польши, попытках отделить от страны среднеазиатские республики, а также Армению, Литву и Азербайджан, в переписке с Троцким, в отсутствии в продаже дешевых сортов масла, в умышленной порче яиц, в заговоре с целью отравления Лаврентия Павловича Берии, в других преступлениях по ст. 58-1а, 58-3, 58-11, 58-13, а также в антисоветском умысле, агитации и пропаганде, в кражах, сопротивлении властям и бегствах из лагерей, саботаже на лесозаготовках и на великих грандиозных стройках, но он отказывался отречься от своих опаснейших заблуждений относительно причин смерти своей легкомысленной подружки, подсевшей в черный автомобиль с целью удовлетворить свои низменные инстинкты и затем пропавшей без вести, факт чего заинтересовал лишь немногих, которые, однако, не были столь глупы, чтобы предпринимать какие-либо действия, направленные на выяснение обстоятельств ее исчезновения, вполне объяснимого, исходя из ее красоты и известной легкости поведения, так что осуждение Бориса и расстрел его по совокупности выдвинутых против него обвинений представлялся вполне естественным и закономерным, как закономерным представлялось и то, что его, неслыханного упрямца, после восьми месяцев следствия отказавшегося признать себя виновным хотя бы в умысле, что, впрочем, не имеет большого значения, ибо признание обвиняемого есть средневековый юридический принцип, судило Особое Присутствие Верховного Суда, на заключительном заседании которого прокурор, сверкая очками, в страхе и ужасе кричал: «…требует наш народ одного — раздавите проклятую гадину!..» (или это показалось истощенному от допросов обвиняемому?), и после прочтения приговора в два часа ночи он не улыбнулся (вспомните Карла Радека из книги «Москва, 1937» Фейхтвангера), а почему-то сделал попытку перескочить через ограду, словно бы он видел скрытую от других возможность побега, часовые задержали его, схватили и не выпускали, и тогда он выбрал эту сторону стекла и, подтянувшись окровавленными пальцами, влез оттуда, с той стороны экрана, и перегнулся в комнату, где на столе лежала рыба, стояло пиво и мерцал зеленым экраном телевизор: «ИГРА ОКОНЧЕНА».