Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 9)
Героя звали, положим, Сергей.
Когда ему предложили 100 дорог, его бросило в дрожь, и он выбрал одну, не глядя на камень, он бросился вскачь, сразился с Мертвой Головой, победил Королевича Елисея, и вернулся к тому же камню, а на камне значилось:
КТО ЖЕ ПРЯМО ПОЙДЕТ — ЕБЫСЬ!
И стал конь Сергея кирпичом, щит его — стеклом, шлем — шифером, и построил красный огонек еще этаж.
«Пятилетку — досрочно!» — крикнул воодушевленный рабочий и стал класть на Сергея кирпичи ряд за рядом.
Но забыли вы, что есть дядя Чири-Чала.
Все может, все умеет дядя Чири-Чала.
Доблестный ловец во ржи — дядя Чири-Чала.
Да, пришел и в этот раз дядя Чири-Чала, и расплавил своим огненным посохом камень с надписью —- можно ли всё вернуть назад? О господи,
Можно ли всё вернуть назад, Инга?
Раз бога помянули, значит, можно.
Земля перестала быть круглой, слышите стон ее тяжкий, шепот травы? — это скачет Сергей на своей каурке — в ножнах у него дамасский меч, на груди — расписная икона, на голове — шлем со шлейфом, в руке — щит из сафьяна — вперед!
Натворил опять дел дядя Чири-Чала.
Все может, все умеет дядя Чири-Чала.
Доблестный ловец во ржи — дядя Чири-Чала.
Когда я рядом с тобой, Инга, я испытываю странный род сексуального позыва — как будто меня влечет к сестре.
Когда я вижу твои черные глаза, твои черные материальные волосы в интерьере грязного лиговского дворика — я воспринимаю тебя как новый объект для подвига, волшебства.
Я могу догадываться, что ты упорно живешь и на свету, и в темноте, что ты счастлива, когда падаешь ниц, и несчастлива от невымытой посуды, что, как и я, веришь в возможность иного.
Я вижу, что твои руки в золе, что твое бедное пальто нуждается в замене, что ты идешь по колено в красных листьях, а дядя Чири-Чала дует на воду и готовит римских гусей.
Ты потихоньку становишься пастельным наброском, вокруг суровый стиль пейзажа, и — обратное превращение, ожившая птица на иероглифе — девушка с картона идет прямо на зрителя, становится трехмерной, я ждал этого почти сутки, мои пальцы уже желты от коптских книг, мои пальцы устали водить по магическим квадратам, губы устали шептать.
Она идет, страдая, она курит и пьет кофе с югославами на сочинском пляже, она совершает прогулку в лиловом, ее пальцы белее немецкой масленки, ее обводят вокруг пальца, выдают замуж за бразильского робота и посылают по распределению в голодный город Куйбышев.
Я описываю лишь то, что видел собственными глазами, в чем принимал непосредственное участие.
Дядя Чири-Чала готов помочь, у него в запасе еще одна ночь, вполне может быть, что это последняя ночь, он развеял полгорода в дым.
Он отнял у Андрея звезду, отдал Игоря хирургу с ножом, пролился над Сергеем свинцовым дождем — чтобы спасти девушку, сохранить для мирового искусства набросок.
А девушка пробует голос, она поёт: «Летел-то орел через зеленый сад, он махнул-то, махнул крылом правым, он расшиб мое лицо белое, закровавил мое платье цветное».
Она уже одевается в русское, вскоре она будет страдать, любить, как в жизни, плясать, играть с огнем, бросаться вниз головой в омут.
Еще секунду, дядя Чири-Чала, я заклинаю — скоро она начнет жить.
Сколько же раз еще нужно мне перетряхивать свой пыльный мешок в поисках волшебной палочки? Словно еврей, учащийся правильно выговаривать «р», еще и еще я буду бормотать труднопроизносимые и малоэффективные заклинания, сбиваясь и начиная все сначала. Мне надоело обманывать, пускать пыль в глаза, притворяться всемогущим. Бесплодные попытки заставить людей жить сделали меня стариком, и боюсь, что я стал скучен, ворчлив и больше не приношу счастья. Очень трудно давать то, чего у тебя самого нет, я стараюсь, я слушаю траву, тщательно рассматриваю цветные видения мертвой зоной, регистрирую запахи, разговоры и встречи, но, кажется, без толку.
Я помню, Инга, то время, когда я был вместе со всеми вами. У вас имелась душа, вокруг нее вращалась Вселенная, поэтому мне не было скучно, и я, ваш Гордон Крэг, отдавал вам всего себя. У меня не было времени — оно принадлежало вам. Мне не нужно было ничего своего, моя преданность команде была настолько велика, что никто не препятствовал, когда я встал в ворота. Я был хорошим вратарем, но по мере того, как разбегались защитники, мне становилось все труднее играть. Противник, чувствуя победу, играл все слаженней, но когда наши разошлись по домам, дал отбой.
На футбольное поле опустилась беззвездная ночь. Приди, мой враг, я сражусь с тобой, я выйду один против одиннадцати, я умру возле штанги, если ты пожелаешь сделать удар. Я умру за свою команду, которой не было никогда.
Скоро достроят последний этаж, и тогда погаснет вечный враг наш, красный огонек.
Это произойдет невдалеке от нас, и слава богу, ибо мы слишком сильны поодиночке, чтобы с нами совладать.
Мы будем рады этому, некоторым покажется, что их выпустили из тюрьмы, и седые узники воспаленными глазами будут щуриться на миллионсвечовое солнце.
Мы будем вспоминать, как мы были сильны, — ведь нас смогла победить только скука.
Попрощайся же, Инга, с тем, кто развлекал тебя эти несколько часов, кто дает тебе сейчас этот вкусный сухарик с корицей.
Посмотри мне в глаза и выскажи несколько благих пожеланий — я передам их точно по адресу — дяде Чири-Чале.
Прости за то, что, стоя в автобусе 142 маршрута, дядя Чири-Чала нашел в кармане фантик от конфеты «Цитрон», оставшийся после встречи с черноглазой девушкой, откусил от него кусочек и стал жевать.
Выпив пива после завершения строительства кирпичного дома, рабочие вошли в автобус дружной, веселой гурьбой.
Лениво едет автобус по грязному проспекту, и плачет стиснутый между колен ребенок, как плачет чайка на пустынном побережье.
Контурные линии ведут в будущее: все продолжается.
Мне не хочется расставаться с вами, мои герои, мои рисунки, мои зеркала.
Но я не ухожу весь — я оставляю вам дядю Чири-Чалу.
Будьте уверены — приехав домой, он поставит на подоконник астролябию и снова возьмется за свое шарлатанство.
Он бесстыдный аферист, грязный вымогатель, последний преступник, человек без шанса.
Пожелаем же ему счастливого пути.
Метаморфозы Круца
(
Вопреки тому, что выбор его с каждым
днем становился всё меньше, его ангел
требовал всё новых и новых жертв на
пути к многообразию и пресыщению, и чем
большее пространство стремился он
заполнить, тем разреженнее становился газ.
Труднее всего было перевоплотиться в плакат «Пьянству — бой». Легко Круц прилипал к стене, научился раскатывать свое тело тончайшим ровным слоем, однако изображение алкоголика не получалось достаточно резким. Вообще, выбор фокуса всегда был для Круца ахиллесовой пятой.
Гораздо легче было обернуться бутылкой молока или, скажем, макетом выставочного зала «Информатика в США». Круцу нравились простые формы.
Любил Круц быть зеркальцем, тогда его функции, как он их себе представлял, были просты — он был абсолютно гладким, идеальным, одинаковым во всех направлениях. Изотропным, как говорят ученые. И всё, что на свету приходило к нему — флюиды человека, ковыряющего в носу, или память о давно потухшей звезде — со спокойной совестью отдавал он обратно.
Как-то раз пришлось Круцу стать машиностроительным заводом. Он пыхтел трубами литейного цеха, грохотал прессами в механическом, раскатывался ругательствами мастеров, растекался лужами масла. Но он не мог уследить за всеми и то и дело переводил тонны металла в стружку. Рабочие, предоставленные самим себе, пили и кололись прямо у станков.
Очень утомительным было перевоплощение в настенные часы — постоянно забывал Круц двигать стрелками, то спешил, то отставал, все время находился в чудовищном напряжении. Кто-то часто ковырялся у него во внутренностях, вынимал кишки и рассматривал их на свет. Круц засыпал по ночам, когда не чувствовал на своей коже чьих-то взглядов, и просыпался от резких ударов, толчков, сотрясений. Потом его разобрали на части, и стало множество маленьких Круцев, которые долго не могли соединиться в одной плавильной печи. Пережив все это, Круц чувствовал отвращение к какой бы то ни было механике.
Приходилось Круцу бывать и живым существом. Так, в ту пятницу был он стаей ворон. Собственно, он хотел стать просто вороной, но была в нем, видимо, какая-то мания величия, или шизофрения дала знать после случая с часами. Он каркал сотней горл, каркал старательно, подпуская хрипотцы, неожиданно выхватывал сыр у благодушных лисиц, тревожно кружил над заброшенными сельскими кладбищами, особенно завидя путешествующих членов Союза Писателей. Круц боялся высоты, но вынужден был летать. Посмотрит, бывало, вниз — мама миа! — но ворона есть ворона, нужно продолжать махать крыльями, поводить очами, гортанно кричать, пророчествуя беду.
«Будешь интенсификацией?» — спросили как-то Круца. «Ну что я ни то ни сё, ни рыба ни мясо», — посетовал на собственную уступчивость Круц и согласился. Опыт, впрочем, имелся: был он и пятилеткой, и семилеткой, и Продовольственной программой.
Круц бился, как карась на сковородке, преодолевал вопреки законам физики собственную инертность, разворачивался в марше, перестраивался на ходу, вел ожесточенную борьбу с самим собой и даже побеждал в этой борьбе, проникал всюду, подобно СПИДу, распространяя опыт себя самого. Круц старался, и его старание было замечено, оценено.