Игорь Шнуренко – Калифорния (страница 11)

Пустота по-прежнему занимала его. Круц всегда считал, что из пустоты может выйти всё что угодно, и всё, что есть, уходит в абсолютную, безвозвратную пустоту. Он пытался победить, заговорить пустоту математическими формулами и вывел формулу пустоты. По этой формуле пустота представляла собой бесконечную массу, которая начинала исчезать в новой, более пустой пустоте. Что пустее пустоты? Пустота, возникающая в результате исчезновения массы предыдущей пустоты. Не удивительно, что Круц начал сходить с ума.

В форточку лезли люди, поставившие своей целью убить Круца, он боялся оставаться один, боялся людей, боялся быть в четырех стенах и в открытом пространстве. Но слабый импульс почувствовал он вскоре. Этот импульс был неведом Круцу, неподвластен ни ему, ни пустоте, ни, возможно, Глазу.

Как это началось? Из каких глубин всплыло на поверхность? Он играл с девочками на поцелуи под зонтиком — почему на поцелуи? — им так хотелось, — а когда солнце устроило очередной конец света с закатом и появлением Принцессы Тьмы, Круц упал вниз, полетел и прилетел в желто-зеленый сад, и девочка улыбалась, облизывала губы у ручья; плеск воды, пятнышки света на светящихся изнутри коленках, вода и кожа.

Так Змея отблагодарила Круца, так Глаз снова, казалось, утратил власть, и даже Огненный Хвост перевел дух.

Круц не мог оторвать глаз от двух девочек одновременно, ходил за ними по пятам, а две другие девочки в то же самое время ссорились из-за него. Круц нашел пачку чехословацких порнографических открыток, привезенных двоюродным братом-танкистом в 68 или 69 году, и чуть ли не каждый день рассматривал их. Как-то раз Две Девочки выпросили у него одну из этих открыток, где белокурая девица с большой вялой грудью лежала под мощным деревом. Он лежал на диване, девочки стояли рядом и молчали, Круцу хотелось, чтобы они обнимали, целовали его, он лежал, молчал и улыбался. Девочки хотели пойти с ним в кино. Внезапно Круцу стало очень стыдно, он отказался, девочки ушли, а Круц смотрел в потолок и видел прищуренный, словно усмехающийся, Змеиный Глаз.

Формула пустоты была заброшена и потерялась, и вскоре Круц уехал в огромный город с Настоящим Зимним Дворцом, с девочками в метро, уехал один и навсегда.

Так Круц прожил свой Малый Круг, который с точностью до деталей был впоследствии воспроизведен в Большом Круге.

Лишь не было в Большом Круге таких пустотных образований, как светлый город Рига, танец летка-енка, одинокое катание на коньках, новогодняя елка и извиняющаяся за всемогущество робкая усмешка Змеиного Глаза.

Саломея

(драма из Ветхого завета)

Действующие лица (исполнители)

Царь Ирод.

Саломея.

Иоанн Креститель.

Мрачная гостиница в Вильнюсе — бывший доходный дон. Длинные переходы, гулкие лестницы, тесные комнаты, коридорные с бегающими глазами.

Входят Саломея и Иоанн Креститель. Они несут фрукты: виноград, мандарины, груши, а также яблоки.

Саломея заходит в свой номер, присаживается на краешек постели, чтобы не помять белье. Она глядит перед собой.

Иоанн Креститель разговаривает с коридорной о ценах, погоде, нравах. Его сигарета обугливается в пепельнице на ее столе. Проходит ночь.

Царь Ирод. У меня был друг цыган. Мы украли скелет из сельскохозяйственной академии. Помню, мы сильно испугались чьей-то тени. Или это была не тень, не помню. Только чего-то испугались. Там у забора была кладка из дров, через нее мы и добрались до окна. («Я полез в форточку», — хотел было сказать Царь Ирод, но проконтролировал себя.) Я люблю воровать.

Саломея. Воровать? (Смеется).

Пляска Саломеи.

Они пьют чай. Они едят виноград. Его стакан пуст, Он должен идти.

Царь Ирод. Ты не успеешь отправить посылку до отхода поезда.

Саломея. Успею до десяти. Почта открывается в девять?

Царь Ирод (строит козни). Нет, в десять. А если в девять?

Входит Иоанн Креститель. Он выкурил сигарету, отодвигает Царя Ирода в сторону. Царь Ирод падает замертво.

Царь Ирод сидит в номере и слушает радио.

Иоанн Креститель держит Саломею между ног. Она оперлась о подоконник.

Иоанн Креститель. Когда я приеду домой, я открою ключом дверь, разбужу жену. Господи, как надоело.

Подходит Царь Ирод, спрашивает сигарет.

Саломея. Ты еще не спишь?

Царь Ирод. Не спится.

Он уходит вдаль по коридору.

Саломея (Иоанну Крестителю). Мне не нравятся его моральные принципы.

Саломея целует Иоанна Крестителя.

Царь Ирод смотрит на часы. Проходит четыре часа.

Та же гостиница. Серое утро. Коридорных нет — они спят. Царь Ирод стучит в дверь Саломеи. Та открывает. Она садится на кровать, ее волосы распущены. Он целует ее колени, ее халат откинут.

На сцене чемодан, в котором шестилетняя дочь Саломеи. Царь Ирод открывает чемодан, смотрит ребенку в лицо и уходит. Чемодан закрывается, дочь Саломеи задыхается, просит о помощи.

Царь Ирод приходит вновь и четыре раза протыкает чемодан стальным прутом. Изумруд на его пальце поблескивает.

Утром Царь Ирод открывает дверь номера. Первое, что он видит в коридоре — голову Иоанна Крестителя под своей дверью.

Царь Ирод закрывает дверь. Изумрудный перстень на его пальце поблескивает.

Love Story

Он говорил ей нежные слова, он рассказывал ей о своей беде. Его жизнь была сложна, но он находил в себе силы жить снова и снова. Его привлекали ноги под ее платьем, дым, виноград. Его память была чиста, она хранила только мысли. Ее кожа была последней надеждой, и он перешел в другое качество.

Было; и миновала ночь, наступило утро. Утро началось с дождя, головной боли, сна. Строгие линии ее остались в тумане прошлого, он узнал ее имя.

Он приходил к ней каждый час, его духовное здоровье падало, он умирал вновь и вновь, их ветки так и не сплелись.

Шторы, они заслоняли солнечные лучи, они падали вниз, держась на карнизе, — и в этом была фальшь.

Она ждала его, ее гормональная структура позволяла принять его во всей его сложности, патологической раздвоенности, трагическом разладе.

Он хотел — слышать стон, хватать губами звук, думать о падающих монетах.

Разум поддерживал его ягодицы, бессилие воли тормозило движение к ее опавшей груди.

Серело, предметы приобретали названия, его руки переставали дрожать, его спас бег в мир иллюзий.

Последний камень еще не брошен, последний храм еще не построен, последняя религия держит его тело взаперти, голова улыбается своему отражению.

Она знает лишь одно из двух его имен, ей хватает и этого, она убаюкана его снами.

Ее квартира пуста, она боится огня, света; его давление растет.

Сто тысяч раз «близок локоть».

Его последние страдания направляются в черные дыры, он исцелен, опустошен, свят, глуп.

Он не знает слова «моя».

Розовощекие василиски сторожат государственные пещеры, крабьи следы указывают ему дорогу, он идет туда.

Где он слишком отделен?

Когда падает меч, и не один.

Он пришел, туда.

Восьмое европейское благословение

Нужно что-то порочное, провокационное, что-то колышущееся, что-то заимствованное, цилиндрическое, зеленое, убогое, скандальное, графоманское, припудренное, эротическое, порнографическое, стеклянное, оловянное, деревянное, крюкообразное, прямое и честное.

Это может быть лишенная жанра исповедь отчаявшегося птицевода, переполненное сложноподчиненными произведение большого формата, наркотический бред патриция, идущий от сердца залитованный гимн соцреализму, антикультовская фреска, архитектурное излишество, наконец, просто кровавая акция. Запечатайте Это в конверт, запишите на пленку, покройте лаком, разрубите Это на куски и рассуйте по кулькам, начините Этим багажник бейрутского автомобиля.

Мы ждем Этого, посмеиваясь, позевывая, произнося паранойю против пневмонии и похоти, подначивая, покрываясь пупырышками, предавая, пугаясь пустозвонства пространства, ползая по перешептывающимся половицам, перестраиваясь, покряхтывая, постанывая и кончая.

АХ, ДАЙТЕ ЖЕ НАМ ЭТО

ВОСЬМОЕ ЕВРОПЕЙСКОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ!